Немного погодя Шади убирает руку. На меня смотрят его ясные глаза. Потом он берет своего человечка и садится рядом со своим стулом. Там же лежат мои куклы. Он изображает, как человечек бегает между куклой-мамой и куклой-ребенком. Опять его губы беззвучно движутся. Он что-то рассказывает сам себе? Или напевает? Не слышно.
Время сеанса подходит к концу. Понемногу мне удается войти в первый контакт с Шади, смягчить тревожное напряжение, повисшее в комнате. Но Шади по-прежнему замкнут в себе, многих его действий я пока не понимаю. Глядя на то, как он ведет себя в моем кабинете, мне трудно представить, что в других ситуациях он более раскрепощенный и может играть, говорить и вступать в непринужденную беседу.
В эту встречу я снова беседую с Алией наедине, Самира в это время присматривает за Шади в приемной.
Алия выглядит раздраженной, когда я рассказываю ей, что, по моей оценке, проблема Шади может быть связана с бегством и потерей отца.
— Прошло больше двух лет.
— Разве он не скучает по отцу?
Алия задумывается:
— Сначала он часто спрашивал: «Когда придет папа?» Так было и в Германии. Но в какой-то момент перестал. Думаю, он забыл папу. Он такой маленький, он многого не помнит. Но я точно не знаю… Возможно, он и скучает по отцу.
— Что вы рассказали ему, когда он стал спрашивать об отце?
Алия, кажется пораженная вопросом, вытирает сухие глаза:
— Сначала я ему сказала, что папа скоро вернется. Потом: папа остался дома, хабиби, теперь мы должны справиться сами… Я как-то не могла сказать, мое сердце само еще не приняло этот факт.
— То есть он даже не знает, что его папа умер?
— Знает… Самира сказала ему. Она смогла найти нужные слова. Она может говорить об этом; не знаю, откуда у нее силы. Она сказала: «Папа попал в аварию. Он сейчас на макбара[5], как дедушка, на кладбище. Но ты можешь молиться, если хочешь поговорить с ним, он тебя услышит». Не знаю, понял ли Шади. Он больше не спрашивает об отце.
Алия очень напряжена. Мне трудно. Как будто я, как на допросе, клещами вытаскиваю из нее ответы, которые причиняют ей боль, бередят старые раны. Я объясняю Алие:
— Мне важно знать, что пережил Шади. Что он помнит о войне и смерти отца?
По словам Алии, отец Шади работал в администрации их города. Тогда в регионе происходили перестрелки, а над их городом постоянно летали самолеты и вертолеты. Крупных налетов и разрушений пока не было.
Однажды отец на машине с двумя сотрудниками отправился в столицу провинции, в нескольких часах езды, чтобы что-то там уладить. По дороге произошел несчастный случай, все погибли. Что именно произошло, Алия не знает; возможно, это было как-то связано с боевыми действиями, война уже пришла в столицу. Только спустя несколько дней после аварии сотрудники и друзья семьи вышли на связь с ней и сообщили о смерти мужа.
— Я ни о чем не спрашивала, — рассказывала женщина, — я просто хотела забрать его, похоронить в нашем городе. Но знакомые по телефону сказали, что уже похоронили его. Нам не нужно приходить. На улицах слишком опасно. Они также сказали: «Уходите из города, лучше всего в сельскую местность или в Ливан. Война скоро придет и к вам, это небезопасно для детей, происходят ужасы».
Алие стало ясно, что им нельзя больше оставаться. Ее семья в Германии тоже посоветовала ей: «Бегите…»
— И мы еще вовремя уехали. Нам повезло, что у нас было достаточно денег. После того как мы покинули город, война пришла туда. Не знаю, как там теперь, не могу на это смотреть. Я попросила родственников, которые остались в городе, чтобы ничего мне не рассказывали, не присылали фотографии. Стоит ли еще наш дом, моя школа, не хочу знать. Я знаю только, что были авиаудары. Но Шади не в курсе. Только когда мы бежали из Сирии в Ливан, мы видели, как падают бомбы. Не на нас, а рядом, на город. Все вскрикивали, когда видели, как что-то выпадало из вертолета… — Алия не может говорить дальше, слезы выступают на глазах.
— Это тяжелые воспоминания, — поддерживаю ее я.
Алия кивает в знак согласия, она выглядит измученной, взгляд отсутствующий.
— Все, что нужно, — это спасти своих детей…
Алия переводит тему, а я не настаиваю. Я вижу, насколько тяжки для нее эти разговоры. И все-таки мне важно знать, что произошло, чтобы лучше понимать Шади. Мальчик, по словам Алии, «не видел трупов», не был непосредственным свидетелем убийств и насилия. Но это не значит, что опыт бегства и войны не оказал разрушительного воздействия на его психику.
Такое впечатление, что Шади еще не успел по-настоящему переварить все пережитое. Кажется, в нем что-то застряло, оттого ни один звук не может сорваться с его губ. Тоска по отцу? Потеря родины? Но, возможно, это чувства, у которых нет названия, хаос, с которым Шади не умеет разобраться, поэтому прячется в укромное местечко внутри себя. Замолчать — значит отстраниться, прервать контакт с миром, запереть свою эмоциональную жизнь в капсуле, где ее никто не тронет. Тогда я еще не знала, удастся ли освободить Шади оттуда.
