— Вам больно, — констатирую я.
Алия в знак согласия кивает.
— Потому что песни напоминают вам о вашей родине и Фарисе.
Алия снова кивает.
— Однажды, — начинает было она, но запинается, — это было лишь однажды… Мы с Фарисом всегда пили кофе по утрам. До его ухода на работу. Это был наш ритуал. В Германии… Я сделала кофе однажды утром, было еще очень рано, на улице темно, я сонная. И тут поняла, что налила две чашки: одну себе, другую Фарису. По старой привычке. Но… — Алия опять запинается, ей трудно говорить.
Я помогаю ей:
— На мгновение вы как будто вернулись в прошлое.
Алия кивает:
— Я начала с ним разговаривать. Как будто он все еще здесь. Как раньше. Вдруг в комнате появился Шади. Он проснулся и, должно быть, услышал, как я говорю… Его глаза, доктор! Его глаза были полны надежды и предвкушения. Он, должно быть, думал, что папа вернулся.
Тогда Алия узнала тоску в глазах сына. Она всё поняла, но не выдержала этого и повела себя грубо. Она отправила его одеваться, чтобы взять себя в руки. Когда Шади вернулся за стол, вторая чашка была уже убрана.
— Вы не выдержали, увидев его таким грустным, — повторяю я.
— И он не должен видеть меня грустной. Он видел, как мама плачет. Но ведь ему нужна сильная мама, — говорит Алия.
Я понимаю дилемму Алии. Она сдерживает свою боль, которая настигает ее, когда она дает слабину. Возможно, эта боль нестерпима, и Алия гонит от себя депрессию, в которую рискует впасть, если откажется от этой психологической защиты: вероятно, тогда она даже не смогла бы плакать, а застыла бы, как Шади. Поэтому она не может смотреть в глаза сыну, который носит в себе ту же скорбь, и не может принять его слез и печали.
Прошло более трех месяцев терапии. Шади все еще не разговаривает со мной, но он настолько привык к терапии, что уже не так пассивен. Через какое-то время он осмелился отложить в сторону свою куклу, которую приносил на каждую нашу встречу. Он уже перемещается по кабинету, а не сидит постоянно на одном месте. Он сам берет мои игрушки, чтобы поиграть, но всегда в одиночку, молча. Меня он почти не вовлекает в свою игру, но и не рассматривает меня как помеху. Наоборот, я чувствую, что на самом деле его очень даже устраивает мое присутствие рядом. Часто мне кажется, что он как будто ждет, когда я вставлю свое слово. Никогда нельзя быть уверенной, правильно ли я понимаю и формулирую то, что его беспокоит. Иногда мне кажется, что Шади совсем не семилетний ребенок, а младенец и я мать, которая полагается на свою интуицию, пытаясь угадать, что происходит с ребенком. В психоанализе также говорят о
Иногда Шади кажется мне ребенком постарше, который уже хорошо понимает, о чем думает и что за чувства владеют им, но хочет, чтобы я догадалась сама, а потом, когда я формулирую его скрытые переживания правильными словами, Шади испытывает удовлетворение и чувствует себя понятым. Спустя некоторое время это превращается в игру. Шади берет куклу и держит ее передо мной, пока я пытаюсь разгадать, что с ней происходит.
— Устал ли я сегодня? Сегодня я действительно хочу поиграть!
Шади молчит, но выглядит довольным всякий раз, когда я предлагаю ту или иную идею: так он как будто убеждается в том, что не безразличен мне. Иногда качает головой, указывает на что-то, кивает, показывает жестами, — а как же слова?
На одном из сеансов Шади берет куклу и кладет ее на пол. Ею ни он, ни я до сих пор не пользовались. У нее большой, широкий рот, ее одевают на руку, и тогда ей можно открывать и закрывать рот. Она напоминает разбойника, с усами, в лоскутной одежде. Шади достает платок, который повесил на стул в начале сеанса, и кладет кукле на рот.
— Это рот Шади? Что-то закрывает его и не дает звукам выходить наружу?
Шади некоторое время думает и выглядит при этом не совсем довольным. Он берет платок и пытается запихнуть его кукле в рот, как кляп.
— Он хочет что-то сказать, но не знает, поймет ли его Мириам. Мириам не понимает языка, на котором говорили его папа и мама, когда мама еще была ласковой.
Шади слушает меня внимательно, он будто сомневается, что-то ищет. Некоторое время он беспокойно таскает куклу по кабинету.
Затем он останавливается и медленно вытягивает платок изо рта куклы.
На одном из следующих сеансов, на четвертый месяц терапии, Шади заговорил. Как будто между прочим; и, хотя мне известно, какой момент стал переломным, я старалась делать вид, словно все идет своим чередом и ничего такого не произошло, чтобы не отпугнуть мальчика. Сеанс проходит сравнительно бодро, Шади оживлен. Мы разыгрываем сценку с куклой-разбойником, которая якобы украла и спрятала платок. Я говорю:
