— Что нам делать? Платок Шади исчез! Кто может нам помочь?
— Айрон Мэн, — шепчет Шади скрипучим голосом, встает, берет свою куклу и протягивает мне.
— Айрон Мэн силен. Я уверена, он сможет вернуть платок.
— Да, — тихо восклицает Шади, полностью погруженный в игру.
— Но ему нужен помощник, — говорю я, — который может подсказать, где платок.
Шади подходит к креслу, под которым незадолго до того спрятал свою добычу разбойник.
— Айрон Мэн, — шепчет Шади, — они тут.
Что Шади имеет в виду под «они», я не знаю.
Шади обрел голос и больше не потеряет. Полагаю, он почувствовал себя в безопасности и мне удалось вселить в него такую уверенность, что мальчик осмелился открыться передо мной. Между нами возникла связь, и она нам ох как понадобится в дальнейшем.
В следующие несколько недель Шади занимает только одна тема: сила Айрон Мэна, его твердая броня, через которую ничто не проникает. Шади объясняет мне, как устроена эта броня, как она защищает человечка от любого нападения. Айрон Мэн — это сила. Айрон Мэн побеждает всех. Мальчик постоянно разыгрывает сценки, где на Айрон Мэна нападают. То на него падают пушечные ядра, то от удара его головы разбиваются скалы — все отскакивает от Железного Человека.
Я думаю, что броня его героя была для Шади чем-то вроде символа неприступности, противоядия от отчаяния и чувства бессилия, которые могут овладеть им. Айрон Мэн, возможно, воплощает того, по кому мальчик скучает: отца, который защищает, придает сил и мужества.
И правда, с тех пор как Фарис подарил ему эту фигурку, Шади не выпускает ее из рук, всюду носит с собой. Это нить, связывающая его с отцом. В играх он воссоздает отца, бессмертного, Железного Человека, который неуязвим, совершенно не похож на настоящего Фариса. Это отец, о котором часто мечтают дети, гарант того, что мир, в котором ты живешь, безопасен. Вера в неуязвимость родителей — это, пожалуй, одна из защитных иллюзий детства, с которой не стоит расставаться слишком рано.
Но еще Айрон Мэн — персонаж, с которым Шади отождествляет и идеал себя. Он хочет надеть на себя броню, и для него таковой становится его молчание: все отскакивает от него, ничто не может ни выйти наружу, ни проскользнуть внутрь, ничто не ранит его. Броня Айрон Мэна защищает не только от опасностей извне, но и от боли внутри. Но в этом панцире заперто и его эмоциональное «я».
На одном из следующих сеансов я говорю Шади:
— Ты знаешь, что у Айрон Мэна тоже есть травма?
Шади возражает:
— Никто не может навредить Айрон Мэну.
— Это правда. Но давным-давно кто-то причинил боль Айрон Мэну, когда он был еще маленьким мальчиком.
— Кто это был? — спрашивает Шади.
— Люди, которым все равно, как живется маленьким мальчикам. Тогда у него еще не было брони. Он был поражен в самое сердце. Там до сих пор хранится осколок. Но ты не видишь его раны, потому что Айрон Мэн теперь весь в броне.
Мои слова заставляют Шади задуматься. Он держит в руке свою фигурку и молча разглядывает.
Алия тронута, когда я рассказываю ей о прогрессе в лечении Шади. «Надежда есть!» — выдыхает она. В последние недели она это почувствовала. Он по-прежнему замкнутый, но более внимательный, более вовлечен в происходящее; это заметили и в детском саду. Состояние сына придает женщине мужества. «Все будет как раньше, доктор?»
Прошло более полугода терапии. Скоро в школу. Алия спрашивает у меня совета, не стоит ли ей оставить Шади в детском саду еще на год, вместо того чтобы отдать в спецшколу. Тогда у него будет еще немного времени и мы сможем продолжить лечение. И не беда, что он будет самым старшим среди одногруппников.
С Алией тоже проще общаться в последнее время. На наших сеансах она рассказывает мне о Сирии, иногда почти готова расплакаться. Благодаря нашим беседам у нее появился доступ к собственным чувствам. Она описывает «прекрасные воспоминания», которые, по ее словам, на самом деле причиняют еще больше боли, чем плохие. Впервые она рассказывает о бабушке и дедушке Шади. Предки по отцовской линии, жившие в другой части страны, уже умерли. Дед до войны, бабушка во время нее; не в результате военных действий, а, как говорит Алия, от горя. Ее родители в Сирии, живут там с ее сестрой. Она пыталась вывезти их в Германию, но ей это не удалось из-за бюрократических препятствий.
— Это, конечно, нелегко, что вам пришлось оставить часть своей семьи, — замечаю я.
Алия соглашается, говорит, что из-за этого ее мучит чувство вины. Она регулярно созванивается с родителями по видеосвязи. Мама почти всегда плачет, иногда просит Алию вернуться: она так скучает по дочери и внукам, хочет наконец-то снова обнять их. Но Алия знает, что это только способ пожаловаться; на самом деле мама желает, чтобы семья дочери жила в безопасности.
— Но мне слышится в ее словах упрек. После звонков на меня давит чувство вины. Я подвела ее, какая я плохая дочь! Обязательно ли мне было уезжать? Но кто знает, что бы с нами стало?
По ее словам, Алия очень хочет снова увидеть родителей, «когда-нибудь, может быть, в Сирии или в другом месте».
