Что-то в том, как Том относится к другим и себе, постоянно приводит к проблемам и конфликтам. Я считаю, что не последнюю роль в этом играют внутренний раздрай и нездоровая самооценка. Нарочитая самоуверенность, «походка альфа-самца» не могут скрыть того, что у Тома заниженная самооценка, он воспринимает себя как «отвратительную слизь». Он спасается тем, что превращает других в слизь или заставляет чувствовать себя маленькими, нападает на них. В психоанализе такое поведение называется
Том постоянно говорит о чувстве неполноценности, описывая, насколько ничтожен его обидчик. Он чувствует себя младенцем рядом с психотерапевтом, поэтому обесценивает его личность, выставляя мещанином с художественными репродукциями на стене. Хотя Том пока не подозревает во мне мещанина и обывателя, я узнаю именно этот образ. Псевдотерапевт пытается впечатлить псевдоискусством, а на самом деле он лишь слизь и ничего особенного собой не представляет.
Но с первой минуты я чувствую, что за «монстром» скрывается маленький печальный мальчик. И это вселяет надежду на успешную терапию.
Мы договариваемся сначала видеться два раза в неделю. Однако уже на этом этапе между нами возникает конфликт: Том всенепременно хочет оплачивать лечение из собственного кармана, хотя имеет право на терапевтические услуги по страховке. Он оправдывает это тем, что не хочет, чтобы в его медицинской карте появилась запись, которая может в перспективе сыграть против него. Однако в ходе дальнейшей беседы выясняется еще один аспект.
Я заявляю:
— Если вы будете платить мне, то, получается, я буду жить на ваши деньги, а значит, зависеть от вас.
Том полушутя замечает:
— Вы все равно так делаете, ведь за электричество расплачиваетесь не добрыми делами, а деньгами пациентов.
— Конечно, это моя профессия. Но лично вам, очевидно, особенно важно ощущать, что вы платите мне напрямую, а не через страховую кассу, от которой, в свою очередь, зависите и вы.
Том признаётся, что на самом деле хотел всего лишь спросить меня, сколько я зарабатываю за обычный сеанс терапии, чтобы потом предложить более высокую ставку: «В качестве надбавки за риски».
А я добавляю:
— И чтобы показать мне, кто здесь на самом деле главный.
— Время покажет.
— Как же все-таки вас пугает терапия! С помощью денег вы хотите подчеркнуть, что ни в коем случае не зависите от меня, что у вас всё под контролем.
Оплачивая мои услуги по более высокому тарифу, он был бы к тому же особенным пациентом, в прямом смысле слова самым ценным. Когда я высказываю эту мысль, Том, кажется, одновременно и пугается, и выглядит довольным, но от ответа воздерживается. В итоге мы договариваемся, что Том оплачивает часы в частном порядке по обычной ставке. Но борьба за независимость только начинается.
Затем наступает период, когда я почти не нахожу эмоционального отклика на то, с чем приходит на сеансы Том. Ничто в наших разговорах не цепляет меня. Том рассказывает о работе, вплоть до мельчайших подробностей о том, как проходит его день, наводя туман и заслоняя им главное, ради чего он пришел на сеанс. Например, как он занимается планированием рядов химической продукции, составляет расчеты, проводит совещания, просматривает и заключает контракты. Том всегда делает акцент на том, что держит всё под контролем; знает, куда идти; что он быстрее, искуснее других и знает всё лучше всех.
Может, так он посылает мне скрытое сообщение: «Давайте не будем говорить о том, что может угрожать мне, останемся деловыми людьми и лучше обсудим мою работу: тут я главный». Его словесный поток подхватывает мои мысли, парализует мою терапевтическую работу, утомляет и не дает пищи для воображения.
В конце концов я констатирую: «Создается впечатление, что, пока вы говорите о своей работе, вы чувствуете себя в безопасности, но, как только дело доходит до эмоций, все меняется. Вы хотите, чтобы на наших сеансах мы вели деловые разговоры?»
Том презрительно отвечает:
— Так и есть. Это ваша работа: я говорю — вы слушаете. За это вы получите деньги.
— Итак, вы заплатили мне, чтобы я молчал, а вы использовали этот час по своему усмотрению?
— Вы — мой психотерапевт! — Он смеется, я молчу, потом он говорит: — Нет, простите, я не это имел в виду, ну, вы понимаете.
Весь садизм ситуации заключается в том, что он может делать со мной что угодно, поскольку он платит. Формируя отношения с людьми, он низводит их до объектов, персонажей в игре, с которыми он может делать что хочет, которые ему не сопротивляются. Это не только помогает ему укротить собственные страхи, но и доставляет нездоровое удовольствие.
