Страх исчезновения можно рассматривать и с социальной точки зрения: быть ничем, ничего не иметь. Семья матери после выселения утратила не только родину, но и социальный статус. Социальное падение означает глубокую обиду, чувство, которое нельзя вылечить с помощью денег и ничем не компенсировать. Безобразность, возможно, указывает на то, что переживание нежеланности передается из поколения в поколение, и из этого вытекает злость, которая управляет душой Тома.
Семья Тома, особенно мать, не фаталисты и не принимают свою судьбу, а прилагают чудовищные усилия, чтобы вырваться из нищеты и стыда, добиться чего-то, вознестись, заплатив за это насилием над собственным «я». История семьи повторяется внутри Тома, как трагедия души, и он передает свою роль следующему поколению — своей дочери.
— Уверен, сейчас вы снова сошлетесь на мое детство, — говорит Том.
— А вы не видите ничего общего? — спрашиваю я.
Том задумчиво отвечает:
— Да, да, в этом что-то есть.
— Как насчет банды в вашем сне, к которой вы примкнули? Кто хочет выжить, должен быть беспощадным.
— А что еще делать? Здесь, у вас в кабинете, чувства имеют значение. Но там, в мире, такого нет: если ты слаб, тебя подомнут под себя. Я знаю, каково это — быть раздавленным! Вы не сможете убедить меня, что в мире всё иначе!
— Говорит банда, — подхватываю я. — Поэтому надо убить голого землекопа, которого мы обнаружили в ходе терапии, утопить его в море, не думая о том, что вы убиваете самого себя.
— Наверное, для него это лучший выход… Вы знаете, океан — это мир. Вы просто тонете в нем. Когда тебя постоянно топчут, оскорбляют, сопротивление в итоге не помогает.
Я говорю:
— Океан — ваша бесконечная боль.
Наступает долгое молчание. Том вздыхает, затем он вдруг вскакивает:
— Мне не хватает воздуха, у меня начинается паническая атака.
Я не отпускаю хватку:
— Вас зацепило то, что я сказал.
Но Том крайне взволнован. Перед глазами у него все расплывается, он дрожит всем телом, хватает воздух губами. У меня такое ощущение: вот он — голый землекоп, когда его топят. Я заставляю его встать, походить по комнате. Том успокаивается только к концу сеанса. Я разговариваю с ним о том, как он проведет остаток дня. К следующему сеансу лучше Тому не становится: он молча ложится на диванчик, хочет что-то сказать, борется с собой, потом вдруг начинает горько рыдать, все его тело вздрагивает. Он снова вскакивает в панике, — на этот раз у него ощущение, что у него немеют и отмирают ноги, он не сможет больше никогда двигаться, если еще немного пролежит.
Меня самого, хотя я и не совсем удивлен развитием событий, это пугает.
— Вы боитесь, что никогда больше отсюда не выйдете, станете беспомощным, без ног, как голый землекоп. Но я не наркобарон.
Однако океан угрожает затопить мой кабинет. Пространство наполняет боль, на грани терпимого или, возможно, за гранью. Сможет ли Том найти опору во мне, в наших отношениях, или понадобится третья сторона, психиатр, который назначит ему успокоительное лекарство? Полный сомнений, я еле выдерживаю сеансы с Томом. Том же на сеансах бесконтрольно плачет, задыхается, борется с паникой, теряет связь с реальностью, потом его охватывает безумный гнев, он кричит, ругает родителей, меня, обвиняет весь мир, потом снова начинает жалеть себя.
