Том, конечно, не стал новым человеком, и наивно полагать, что от нарциссического синдрома можно избавиться, даже после долгой терапии. Том остается Томом. Но в этой фразе для меня уже есть что-то приятное, я не хотел бы, чтобы было иначе. Я уже не мать, которая разочаровалась в сыне. Он не сын, который постоянно приводит меня в отчаяние. Но теперь мне понятно, что между двумя крайностями — уничтожать или быть уничтоженным — появляется нечто третье. Неприятные черты Тома не исчезли, но, что на самом деле трогательно, они уже не преобладают в его характере. Он демонстрирует способность по-настоящему любить, без необходимости преодолевать стену холода и презрения. Он более терпимый. Например, когда «какой-то клоун» подрезает его на дороге, он не бесится, а думает: «Да ну, пусть кто-то другой его проучит». Потом происходит сцена с одним из его сотрудников, который признаётся в ошибке. Том рассказывает: «Он едва мог говорить, так боялся, как будто я — палач. Я сказал ему: “Ничего страшного, не ошибается тот, кто ничего не делает”». Сотрудник удивился и поблагодарил Тома за разговор. Тома поразило, как сильно сотрудник его боялся, — я же не считаю это таким уж удивительным. Том теперь умеет выстраивать отношения иначе, не как раньше: верх — низ, тупой — умный, мощный — беспомощный.
Том преподносит мне такие отчеты из своей жизни как маленькие сокровища, и это настоящие подарки для меня: они означают, что наша работа не напрасна. Том может вспылить, особенно под давлением, или когда чувствует себя виноватым, или ему кажется, что на него нападают. Тогда проявляются старые паттерны поведения. Но даже на пике гнева Том не несет в себе угрозы для себя и окружающих, как раньше.
Настал период, когда мы можем говорить о хорошем, в том числе приятных воспоминаниях, и устанавливать положительные связи между прошлым и настоящим.
Том рассказывает об учителе химии, который ему очень помог и которым он восхищался. Не только потому, что он, по словам мужчины, знал почти всё, но и «потому, что, я думаю, он любил меня, видел, что во мне что-то есть; это очень мотивировало меня, — наверное, поэтому я был так хорош в химии».
Новый положительный объект воспоминаний, в котором я вижу себя.
Говоря о родителях, Том бросает в их адрес упрек за упреком. Он обвиняет мать в бессердечии, безумстве, называет ее «пугалом на древе жизни». Я могу понять его озлобленность, но задаюсь вопросом, все ли так просто: мать — воплощение лишь зла и всего плохого, от нее не ждут ничего иного? Что-то дрогнуло в Томе, когда я спрашиваю его, неужели не было у них приятных моментов. Сначала ему ничего не приходит в голову, но на следующем сеансе он говорит, что думал об этом. В чем-то он ей даже благодарен: конечно, она по-своему желала ему лучшего.
Но было бы прекрасно, если бы они не конфликтовали, а «наступил просто мир». Такое редко случалось. Мать становилась мягче, когда сильно уставала. Он вспоминает, как они вместе ходили по магазинам. В семь или восемь они отправлялись за покупками, много спорили, ссорились. Но на обратном пути в автобусе, с полными пакетами, она, усталая и довольная, мило дремала. Он клал голову ей на колени. Люди в автобусе, по словам Тома, наверняка думали: «Как хорошо они ладят!» «И тогда я тоже в это верил!» Меня огорчает, как он это говорит: мечта о гармоничных отношениях с матерью связана с невинной сценой, в которой та не достает его, а он хотя бы может притвориться, что отдыхает с ней, прижимается к ней.
Тому тоже грустно, когда он думает об этом. Как будто несколько приятных воспоминаний открыли ему, в чем он так нуждался и чего не получил. Это упущенное добро — то, что невозможно ни вернуть, ни исправить. В рамках психоанализа это
