– Боец Кошкин, займись тогда оперативной частью. У вас в Ичкерии наверняка незасвеченные, скромные и информированные друзья имеются! Вот и поинтересуйся ты у них, кто там наверху «Хьюман» этот курирует. А уж друзей-сыскарей как отыскать, не мне тебя учить. Что за дело – записную книжку глянуть. Если она еще там, конечно. Аккуратненько, но настойчиво. Из Москвы все же, не из Урюпинска. Пальцы подрастопырь, чтобы Иванов наш год разбирался, что это за фирма такая страшная.
– А дружбу с ментами мне из чьей кассы оплачивать? Москва, Москва… Опера-то там круче нашего балованы. – Вася, насупившись, сосредоточенно водил по осушенному пивному дну кружки, по разводам пены вилкой.
Балашов и Логинов переглянулись.
– Во что эта работа обойдется? – спросил Владимир, подсчитывая в уме свои возможности.
– Ха, обойдется… Хорошо, если обойдется. Куда мы этого Иванова заткнем? Он из любой схемы, как гриб-шампиньон из-под асфальта выползает.
– Опять ты, Василий Брониславович, щеки надуваешь? А чего надуваешь? Ты, может, за последние десять лет первый раз государево дело делаешь. В свои, не в чужие играешь шашки. Ты мне его имя-отчество дай и спи спокойно. Я Рафа подключу.
– Опять вы о морально-патриотическом. А я о практическом. Или, простите, о материальном. А Рафа подключайте. Только он теперь нам Бахуса предпочитает.
– Идея первична, но тебе этого уже не понять. А Бахус нам не враг, а первый союзник. Если ты, в отличие от Рафа, в Афгане не понял, то теперь и подавно. А потому от морального перехожу к материальному: я в это дело инвестирую. Понял? Да, я тебе этот этап проплачиваю. Но ты мне дай результат. Ну, а вы что удивляетесь, молодежь? У меня свой гуманитарный фонд имеется. Пенсией называется. Мой гарант демократии и свободы.
– Андрей Андреич, я тоже поучаствую. – Логинов, к скорым переманам отношения не склонный, вдруг и впервые проникся к «чеченцу» чувством благодарности.
– Успеешь еще поучаствовать. Всеми фибрами, так сказать. И ты, и он, и немка ваша. Вы раскручивайте немцев живо, а потом сочтемся.
– Только про Иванова им знать незачем. Это дело семейное, фирменное, – попросил, но настойчиво попросил Кошкин.
Когда разъезжались, Балашов еще спросил Миронова, почему именно впервые за десять лет, а не за пять, не за двадцать, но тот в ответ рассказал Игорю что-то невразумительное про вывод войск, про то, как они с Васей «обеспечивали», про минное поле, через которое они шли в подшефный батальон национальной гвардии, а потом что-то про девяносто третий год, про Руцкого, которого люди Василия Кошкина вытащили из Белого дома, прикрыв от ельцинских снайперов, и потом час возили в автобусе по Москве, поскольку «там», сверху, не знали, что с ним, живым, делать. Как понял писатель, это, по мнению Миронова, было уже делом не государственным, не говоря уже о начавшейся потом непрерывной, вязкой, но все же уже догорающей, выгорающей Чечне. Но и конечно, про дугу кризиса, как-то связанную с тем полковником и с минным полем, по которому шел без миноискателя Вася Кошкин, что-то очередное «обеспечивая» в Афганистане, и через девяносто первый год, развал страны и геополитической константы вновь возвращающуюся к Кабулу.
По дороге от метро домой Балашову казалось, что кто-то идет за ним следом. Он вспомнил, что и в пивной сидевший в уголке зала одинокий посетитель охватывал их то и дело рассеянным взглядом. А если это не игра, не сюжет для книги? Если вот это все, все, что крадет людей, убивает, воюет, ходит зримо, но неуловимо за спиной – это и есть маленький, но настоящий Иванов? Антогонист им с Мироновым, но подобный Миронову! И оттого неистребимый, вечный! От волнения Игорь долго не мог открыть дверь собственной пустой квартиры, нижний замок был завернут на все три оборота, что означало, что Маши нет. «Иванов страшнее одиночества», – с такой мыслью он проскользнул наконец в дом… и увидел Машу. Маша сидела в тишине на диване, ноги убрав под плед, и смотрела на него из полумрака.
– Что это ты, на три оборота?
– Я не женщина, я свеча. Пока ждала тебя, отгорела. Ходит кто-то под дверью, ходит. Сама не знаю. Прости… Скажи правду, Балашов, я, такая, зачем нужна тебе?
Он взял в ладонь лодочку ее ладони и поцеловал:
– Нужна больше всего на свете. Только ты меня можешь спасти от Иванова.
Он произнес эти слова так серьезно, что Маша не стала переспрашивать, кто такой Иванов и чем он грозит Игорю. Она поняла то, что хранилось между слов и что только и придавало им смысл и значение послания. А ведь только ради послания женщина и слушает слова, произносимые мужчиной. Только в надежде послания выбирает его. Если женщина – не только женщина, но свеча…
