Ларионов, также неторопливо, принялся за письмо домой, в котором необычно много внимания уделил описанию афганских гор и их отличию от таджикских, таинствам цветов и природе камней. И еще написал, что людей здесь издалека можно принять за камни, а камни – наоборот, за молящихся или ждущих в засаде людей, жителей пустыни. Он хотел написать жене, что надеется вскоре вернуться домой, но не стал все же делать этого.
Затем, справившись с письмом, Ларионов составил второй документ. Этот текст литературными достоинствами не отличался, зато был куда короче первого – то был рапорт с просьбой об отпуске. О давно положенном отпуске. Ночью, во время короткого сна, резиденту снились шпалы, бесконечные шпалы и лица, которых тоже было очень много, видимо, столько же, сколько и шпал. Это были разные лица, мужские, женские, взрослые и совсем молодые, но Ларионов ясно видел, что все они являли собой лишь производные одного Архилица, которое ему очень желалось, но никак не удавалось восстановить. Именно в этом ускользании главного, общего таилась тревога сна. Проснувшись, он еще некоторое время грезил, что его заперли в тюрьме и грозились держать в узилище до тех пор, пока он не сознается, чье же лицо он увидел «там»… Придя в себя, Ларионов первым делом порвал рапорт, удивляясь тому, как ему могла забраться в голову такая блажь. Не иначе как с косых глаз…
После поездки к озеру снилось что-то и Куркову. Сперва – он точно и не смог вспомнить, во сне или наяву, – выплыл у него в памяти вещий сон о Барсове. Потом он был собакой и без устали выл на зимнюю луну, чей острый по ободку диск прорезал с изнанки черный бархат ночного неба. Издалека ему изредка отвечали другие псы, его собратья по одиночеству, и всем было страшно. А затем даже луна исчезла, и оставшуюся в безлунье предрассветную вязь заполнил новый страх – он остался собакой, а за ним гонялся сердитый большой человек. У человека в руках мелькали то палка, то нож, то почему-то огромный рогатый магнит, особенно ужасавший Куркова-собаку. Чего хотел ужасный гонитель, кто он был такой, понять было невозможно, а спрятаться, затаиться, прижав уши к затылку, никак не удавалось, уж больно ловко находил тот своим магнитом беглеца. Наконец во сне рассвело, и тогда, при свете, Курков узнал в дядьке нового хозяина оружейной лавки. От узнавания страхи прошли, и Курков-собака сам собой, неприметно, стал Курковым-человеком, и они вместе с хозяином магнита ходили теперь по кустам шиповника и занимались важным делом. Они искали мины и разбросанные кем-то гвозди, или даже не гвозди, а шипы роз, с морозной ночи еще остававшиеся железными, – искали, чтобы спасать собак. Они говорили меж собой на нерусском, понятном обоим языке из нескольких гортанных звуков, словно горло полоскали. Может быть, на японском.
Поутру Курков направился в лавку к индусу. По дороге он рассказал о сне Васе Кошкину, которого брал сопровождающим с тех пор, как Раф Шарифулин нежданно крепко запил. Как говаривала бабка его мудрая, «либо сон в руку, либо отдай другу».
Вася после их странного Нового года изменился, притих. Он перестал бренчать вечерами на гитаре, перестал развлекать ребят громкими своими остротами, искал одиночества. Единственный, к кому он стал тянуться, был Раф – тот не обращал на Васю ни малейшего внимания и, уткнувшись в листочки блестящими лихорадкой глазами, вычерчивал своих черных чертиков. Кошкин усаживался за спиной и молча следил за появлением закорючек. Он осунулся, на дородном лице вылезли прыщи. Ребята-кобели начали безжалостно шутить по поводу того, что боец Кошкин, похоже, втюрился, и искали виновницу изменений. Подозревали, что прошибла-таки красавчика их «неприкасаемая» отрядная медсестра, чудесница Юленька, но потом бросили это дело и оставили его в покое, увидев, что Кошкин еще больше замыкается от их обычного военно-специфического балагурства. «Что-то с Васей не то. Съел, наверное, чего-нибудь не свежее, а? Юленька, ты бы его полечила, а? Пропадет», – переключились они на медсестру, но та лишь похохатывала и махала на них руками: «Полечу, мальчики, всех вас полечу. Только вот на гражданку вернемся, там хоть все женихайтесь, мальчики!»
Куркову казалось, что он понимает причину Васиной апатии, и он решил лечить его по-своему. «Положительное растление младшего товарища», – так называл он их выходы в город.
– Пустые беспокойства, Алексей Алексеич, – пожал плечами Кошкин, выслушав про сон и не понимая курковского волнения. – Скоро закончим – и домой на побывку. Забудете про человеко-собак своих. Вы вообще на вилле сидели, на совесть никого не взяли. Мне вот даже этот чудак не снится. Чего за стволом полез, спрашиваю… Если наш человек? Это все Шарифовы штучки. Про переселение…
– Наш, не наш. Сейчас пойди тут разбери, кто наш. Сами теперь не знают, кто теперь наш, – Курков указал на север, где должна было находиться Москва. – Вот и мужик этот. То гоняется, то вместе гвозди выуживаем. И магнит, знаешь, такой огромный, что серп Веры Мухиной.
