Раф – тот другое. Он что щепа, гуляющая по волнам. Махонькая щепочка – единица, никогда не принадлежавшая системе до конца. Раф принимал их ценности, принимал игру в своих и чужих как взрослый, принимающий правила игры детей. Когда-то Миронову казалось, что Шариф – самый сильный и мудрый среди «молодых», что он, холодный циник, философ, один выживет душой в штормах, которые раз за разом стараются опрокинуть галеоны их ценностей. Но нет. Все странным образом обернулось зеркально. Вася всплыл, и в новой, поседевшей, но почти сакральной оболочке вернулось их «товарищество», их корпорация. А, казалось, непотопляемый Раф едва не пошел ко дну. Пересохло русло реки.
Но снова ошибка: выжил и Вася в сохранном мире своих и чужих, выжил и Шариф, так и оставшейся в себе единицей, не двинувшийся ни на йоту с того места, на котором был подхвачен волной. Как буйки, они метят новую воду там же, где двадцать лет назад, перед «Штормом». И весь мир там же, вместе с ними!
А он, Миронов? Где он? Куда заплыл? К кому ближе, от кого дальше?
– Василий, как думаешь, Шариф зачем помогать взялся?
– Ну и вопросы вы сегодня задаете. Шариф какой-никакой, а тоже наш человек.
– Общие ценности?
– Да порох общий! Что тут ценности! Помните, как под Кундузом он мою группу один прикрывать остался? Матом духов распугал! У меня тогда его «мать» еще с месяц в ушах звенела. Молодцом был, пока не сдался, пока линию не потерял. Ну, а потом, он же вам обязан. Я что, не знаю, как вы ему помогали в новые-то времена…
– Нет, меня под Кундузом не было. Я раньше отъехал. Видишь, ценности ценностями, а слов он мне этих – зачем, почему – не говорил. Понимаешь, к чему я?
– Понимаю, – согласился Кошкин, хотя понимал Миронова, как обычно, не до конца. – Только он кто? Никто. А на деле – конь в пальто. А я – под фуражкой. Мне, чтобы человека толкового в Назрань отослать, десять объяснений нужно дать и том рапортов отписать. И без того меня уже затерзали вопросами, с чего это я так о швейцарце беспокоюсь. Хорошо, что пока только наших к делу подключал, а то бы давно уже по шапке дали…
Да, с Васей, с его «нашими» и его «не нашими», была прозрачная ясность. И это правильно. Но ему, Миронову, это зачем? Миронов знал, что в нем произошла перемена. Когда и отчего – он не мог указать точно, но… не так давно это случилось. Долгое время, и до Афгана, и все время войны, он тоже жил в мире, поделенном на своих и чужих, не в новинку ему это было, не в диковинку. «Свои», правда, сужались да ужимались – целая страна, потом народ, потом патриоты родины, потом у́же, у́же, теснее – до грецкого кулака «товарищей по оружию».
Семья? Нет… Он не Раф, тут страшнее граница между тобой и «ими». Не граница, а пропасть. Как вернулся тогда, как поглядел на жену, а она чужая, словно смерть… Весь мир – чужбина. Отечество нам…
Есть, оказывается, в механизме человеческом секретный винтик. Защита от дурака, что ли? Вот готовы и мозг, и дух принять новую религию. Готов ты перемахнуть через свою волну-границу – ан нет, хоронит тебя от этого что-то. Хоронит или охраняет? Может, то, а может, другое – и не взлетит по-новому и не разлетится на мелкие брызги-осколки при падении в свою пропасть человеческий шар по имени Миронов Андреич. Где спрятан винтик этот, в прошлом ли, задолбленном досками, в настоящем ли – то пусть психологи гадают, их сейчас много голодных ходит, им на то свобода дадена. А тут важен факт состоявшийся – знает дух о большом и далеком, но кутается по-прежнему в старые свои одежи-ценности. Холодно ему в них, тесно кататься, как чугуну в картоне, зато не разлетится по свету, зато останется в едином теле. Страшно утерять форму, раствориться в бесконечности. Родину пока нельзя терять, страшно.
Вот она, та самая защита от дурака – человеку, помимо духа да мозга, Бог форму задал, и, как ни крутись, форме этой соответствуй. Иначе разольешь молоко своей судьбы, выльешь его до самого донышка. А потому хоть нет на самом деле «наших», но должны быть! Все в обратном порядке надо умом принимать: «товарищи», «патриоты», «народ»…
И это, полковник и человек Миронов, ты должен передать писателю. Не передать, привить. Иначе прервется цепочка знания, погибнет ген. Иначе вымрет их особое племя. Не племя, орден. Так бывает в природе: наследственное погибает в чистой расе, его надо прятать, доносить до потомства в чужом носителе-теле, и в этой оплодотворенной чужой оболочке нести через поколение, через век. Мать рассказывала – из ее деревни мужики, кто поумнее, в соседней Финляндии девок брюхатили, только бы не своих. А финны к ним.
Если кому и стоит что-то о себе объяснять, про волны рассказывать, то этому финну, Балашову. Не потому что напишет, а потому что поймет. Вот если поймет – не напишет. В этом все и дело, в этом механизм природный хитрый. Защита от дурака.
– Василий, мир меняется вот здесь. – Миронов похлопал себя ладонью по лысине. – И пока здесь не поменяется, так и будешь сидеть под Кундузом. Еще лет тысячу.
