Вася не ответил. Он был уверен, что скоро группу отзовут на родину и его прыщи пройдут – стоит только в деревню, к знахарке знакомой съездить. Разные верные признаки говорили о близкой отправке домой. Знакомые армейские офицеры рассказывали, что начинают отводить войска, кое-кто из них уже собирал вещмешки и чемоданы. Еще более тонким знаком показалось Васе посещение виллы строгим пришепетывающим человеком из интендантства – мужчина пришел выяснять, сколько перед штурмом дворца было получено водки, чтобы деньги на сей сверхпаек выдрать у бойцов из зарплаты. Раф немедленно добавил нового чертика с характерной заячьей губкой в свою кунсткамеру, Полянин, не стерпев такого беспредельного хамства, отправился скандалить к Скворцову, но Кошкин в этом свинстве угадывал доброе – маркитанты подводят балансы перед отъездом! Самое время пришло покупать сувенир для братишки – пусть старый антиквар Алексеич что-нибудь посоветует.
Большой черный человек был в своих владениях один. Тоненькой, почти что маникюрной пилкой он подтачивал рукоятку расширяющегося к острию необычно длинного ятагана. При появлении русских черный человек отложил оружие, сдул с пилочки металлическую рыжую пыль, вытер бархоткой руки. Вася рассеянно смотрел по сторонам, подбирая братишке вещь позаковыристей, чтобы тот понял, что за норовистый народ здесь живет.
Куркова и Карима разделяла грубая доска прилавка. Они молча смотрели друг другу в глаза. Установленная во сне связь не только не разрушалась явью, но, напротив, их взгляды спутывались все крепче. Афганец не был мирным дехканином – то Алексеич чувствовал так же ясно, как чувствуют в любых запахах осени острый дымок жженых листьев или терпкий привкус тмина в хлебе. Но это ничуть не отталкивало, напротив – побуждало к продолжению молчаливого общения над сжатым до плотности рукопожатия мировым пространством. «Мир мал. Мир – не больше сердца. Съешь сердце ворога, спаси его душу», – пришли на ум слова из сна: вот что, видимо, говорил дядька с магнитом ему по-японски… Под крышей лавки предметы и слова увеличивались до их истинных значений, и Куркову захотелось произнести нечто значительное и обобщающее. Однако в голову лезла и лезла фраза о том, что «врага надо бить на его жилплощади», вызывавшая в свое время восторг у «студентов» КУОСа, но никак не уместная здесь, в тени этой горы весом в добрых сто килограммов.
– Плохо спать стал? – вдруг спросила гора на плохом русском языке. Алексеич от неожиданности несколько раз моргнул, прежде чем сообразил, что афганец обращается к нему. «Во зараза, а! Чистый дух. А я-то с ним по-аглицки мучался».
– Не тот глуп, кто недоспал, а тот, кто от сна отказывается, – ответил он, медленно выговаривая слова. Медленная речь всегда давалась ему, при резком его, нетерпеливом характере, непросто.
Афганец кивнул, вроде бы соглашаясь с тем, что не следует отказываться от сна, и продолжил просвечивать Алексеича неторопливым рентгеном.
– Старик не будет тут. Я хозяин совсем. Старика не жди, у меня покупай. У других не покупай, обманут. Ты умный, а обманут.
В обычных для торговых рядов словах Куркову почудился намек.
«Может, травку предлагает?»
– Веселый товар?
– Вот мой товар. Весь мой товар. Держи.
Афганец повернул ладонь и поднес ее к лицу Алексеича – на руке лежал старый перстень, без камней, но с тиснением.
– Мне? Нет, я по оружейному цеху.
– Цеху? – не понял хозяин. – Старая, очень старая вещь.
– Сколько? – Курков зашуршал пальцами, будто бы пересчитывая деньги. Может, и впрямь вещь драгоценная? Вот и сон в руку.
– Нисколько. Не заплатишь все равно. Носи на руке, не дари никому. Сбережет. Ты только сюда ходи.
– Талисман, что ли? – подивился Курков то ли неожиданной доброте, то ли не менее неожиданному таланту нового владельца лавки.
Но афганец не знал слова «талисман».
– Карим. – Он указал себе на грудь.
– Курой! Ты – Курой. По-японски – «черный». А я – Алексей. Алексей Алексеич Кур-ков. Ты – Курой Карим, я – Курков, – осмелел Курков.
– По-русски «белый»? Ты соль? – отозвался хозяин, обнажив в быстрой улыбке крепкие желтые клыки, и вновь взялся за пилку.
– Э, вот эта сабля у тебя чего стоит? – перебил Кошкин. Он держал в руках отобранную им вещь. Алексеич по привычке давать ценные советы тут же принялся подыскивать Васе более достойный кинжал, но Карим утратил всякий интерес к коммерции – два афгани, махнул он рукой, отдавая по единой цене свои сокровища.
