Ута слушала Балашова, и, хоть не могла до конца принять его слова, но от них на той самой душе становилось странным образом спокойнее. Что отчасти убеждало… Ей не верилось, что душа может сама собой всплыть пузырем из этого болота, как утверждал писатель, она читала, у них же, у русских читала, что душа обязана трудиться, день и ночь. Трудиться, чтобы родиться. Так, ей рассказывали в университете, утверждал их самый великий гений Лео Толстой. Это казалось Уте правильным и ясным, таким же ясным, как тот факт, что нельзя построить дом, не потаскав кирпичей или бревен. Но ей хотелось верить в Чехова! Потому что если самый-самый Лео Толстой все-таки прав, то они обречены.
Но когда Балашов делился с Утой своими мыслями о «большом и значительном», она его совсем не понимала. Ей было странно, что Игорь будто боится вылезать из скорлупы замкнутой московской жизни в настоящий мир. Нет, Балашов – не Логинов, конечно, нет. Она не понимала его слов о том, что история – это дело не внешнее, а сугубо внутреннее, что история проживается изнутри, иначе это не история, а детектив, или еще хуже – холодный, как рыба, вытянутая из воды на сушу, сюжет. Уте было неясно, при чем тут рыба и о какой истории говорит писатель. Но, оказывается, существовало нечто в отношениях, что важнее ясности. Они с Балашовым стали спутниками одной планеты, и эта их косвенная близость, эта объединяющая их недосказанность и были важнее ясности. Только Москва оказалась совершенно неприспособленной для такого рода общения. В барах было шумно и накурено, в кафе настойчиво пели шансон и попсу, а рестораны… Нет уж, сами ходите в Москве в рестораны просто так, поговорить… Что же оставалось? «Макдональдсы» и клубничный коктейль. Маше, по взаимному молчанию, о встречах в фастфуде не говорили.
Свое дело Абдулла знал верно, как Коран. Даже вернее. Собрать медок с наркокурьеров было заботой хоть и хлопотной, но не сложной и не опасной. Таджикская милиция могла похватать сачком пару «пчелок», но делала это редко, если очень Москва нажимала, и уж совсем редко отваживалась беспокоить «пчелиных баронов». Да и то лишь своих, местных. Для доверенных людей Масуда, для таких, как Абдулла, впрочем, как и для их ворогов-талибов, гнавших опий на север, рахмоновская уголовка была безопасней кумыса.
Осторожнее надо было быть с эмиссарами эмира Омара – талибы желали вытеснить Масуда с азиатского наркорынка и лишить его главной долларовой артерии. Но воевать на этой таджикской зыбкой почве в открытую они тоже не решались, опасаясь, что большая война наркомафий похоронит их миллионные барыши, закупорит проход товару, и так производимому в переизбытке. А потом, если смотреть стратегически, как и учит смотреть своих людей Зия Хан Назари, чем больше белого порошка попадает через азиатские ворота к неверным, тем ближе победа в Священной войне.
Кроме того, загонять «штоф» в Таджикистан Масуду было пока проще, чем подручным Омара, – талибы слали своих гонцов-пуштунов через чужую им пока реку Пяндж, а агенты северян, таджики да узбеки, легко находили таких же проворных и быстрых «пчелок» прямо на том берегу, среди своих братьев по крови.
И все-таки Абдулла двигался ощупью, проходил по адресам осторожно. Найдя дилера, шел к нему не сразу, сперва наблюдал издали – полуприкрытым, но острым глазом. Из семи его торговцев не на точке был только один, да и того, судя по словам разговорчивого продавца мороженого, ждать не стоило.
Как поведал очевидец, случилась в жилище у дилера нешуточная пьянка, девки орали, поножовщина – все как у людей, так что ждать его теперь можно было то ли через пару суток, то ли через пару лет. Это как народный суд порешит. «А как он порешит?» – прозвучал вопрос. «Кто ж его знает? – удивился продавец вопросу. – На то он и народный, чтобы никто не ведал, куда он вывернет. Народ-то что? Туча, облако. У народного судьи лица нет».
Продавец еще намеревался рассказать высокому, рассеянному, словно засыпающему на жаре не местному человеку о том, что случилось со слепой Динаркой, попавшей давеча под мотоцикл, но человек исчез столь же незаметно, как и появился перед его глазами. «Вот люди, сами спрашивают, беспокоят, а до конца не дослушают никогда», – посокрушался продавец да и забыл о своем собеседнике – у разговорчивых много забот…
Абдулла решил, что потрудился достойно и уж наверняка заработал на пиво. Мелкая неприятность, случившаяся с одним из дилеров, его не огорчила – не сейчас, так в следующий раз он вернет свое. Доллары, собранные с улья, уже лежали в надежном тайнике, а высокий мужчина сидел в грязной шоферской пивной и пил желтую, как разбавленное солнце, жидкость в окружении таких же, как и он, не приученных к роскоши, колесящих по пескам людей. Ему было все равно, о чем говорили, хрипели, кричали, пели, о чем курили, выдувая колечки хулительных слов, эти миряне – он не думал о них, не видел их.
