Но этот день, оставшийся за спиной, был будний и скучный, так же как и тот, что ждал его впереди, за перевалом ночи. И потому надобности вслушиваться в сумерки Ларионов не испытывал, тем более что по обычаю, здоровья ради и дабы не поддаваться будничности, глотнул вечерком коньяка. «Старик стариком», – сказал бы посторонний, глядя на Ларионова, шаркающего в протертых шлепанцах к телефону. Но если бы тому же постороннему довелось увидеть хозяина, идущего с кухни в гостиную после недолгого телефонного разговора с приехавшим в Москву незнакомым ему афганцем, то подивился бы произошедшей в нем перемене, скинувшей с его плеч добрый десяток лет.
Партнеры ценили Голубого именно за то, что решения он находил всегда точные, хоть порой и странные, нелепые на первый взгляд.
Когда люди Ахмадшаха обратились к нему с просьбой вывести их на российские влиятельные круги, не связанные с непредсказуемыми администрацией и правительством, Голубнов долго не сомневался – Курого надлежало вывести на «Вымпел», на этих «новых масонов», совместно созданных советским и постсоветским временами. Он знал, что предок МОО «Вымпел» – международной неправительственной общественной организации, объединяющей «ветеранов подразделений спецназа ГБ», – был в свое время грозным, редким и дорогим диверсионно-разведывательным инструментом советского государства.
В девяносто первом Бог и начальник разведки Шебаршин уберегли офицеров от штурма безоружного ельцинского Белого дома, а вот в девяносто третьем, когда потрепанную десятью годами Афгана элиту послали разбираться с сотней красно-черных депутатов и несколькими сотнями баркашовцев, им уже было не отвертеться. Но, вместо того чтобы учинить новый «штурм дворца» и ликвидировать «главных», они пошли без оружия и спокойно вывели наружу вице-президента, возомнившегося себя по меньшей мере Робеспьером, и его братию, а потом еще час возили в автобусе по Москве, крепко озаботив людей, стоявших за спиной президента, вопросом, что же теперь делать с новыми, живыми да тепленькими избранниками народа.
Этого старому, еще не «общественному», а сугубо государственному «Вымпелу» не простили, спецы были переданы в подчинение МВД, откуда они и уволились почти в полном составе. Но, насколько знал внимательный Голубнов, на дно они не пошли и, не продаваясь открытому криминалу, проросли в различных серьезных структурах, государственных и частных, – способность этих «оперативных разведчиков» к прорастанию оказалась на редкость высокой, но, самое главное, за всеми их превращениями и новыми крышами не произошло расползания, сохранился общий модуль, причастность к обособленному, собственному материку. «Нам целый мир чужбина, Отечество нам…»
Голубнов слышал, что бывшие офицеры «Вымпела» составляют своего рода орден, самостоятельный и богатый не только умениями, но и связями. Власть их опасалась, оппозиция заигрывала. Их твердая, хоть и не сформулированная «государственническая» позиция (и при этом неясность их политических пристрастий и отсутствие особых личных привязанностей к нынешним госдеятелям) делала их соблазнительными и одновременно опасными для любой силы, желающей использовать «новых масонов» в своих целях. Личных целях, потому как других целей в верхушке, в элите, похоже, давно уже никто не преследовал. За это спецы презирали верхушку, и она чутко и болезненно воспринимала их брезгливое отношение. Спецы держали свое государство в памяти.
Были у спецов собственные государственные координаты, а за главная среди них – Афган. А главной нелюдью был Горбачев, заставивший их поступиться честью, бросить тех, кого защищали.
Голубнов и сам был такой, он сам, в одиночку, являл собой такой вот орден. Потому ответил снова согласием. Но… Он не мог направить к ним Курого, он не был вхож. Не был посвящен. Потому вспомнил о своем давнем знакомом – многоопытном и честном Ларионове. Порой старые связи куда полезнее новых.
Ларионов тоже не был совсем уж своим для людей из ордена. Для них никто сторонний не был до конца своим. Но Афганистан сблизил его с некоторыми из этих странных ребят, переживших вместе с ним свою мужскую зрелость, – об этом он рассказывал Голубнову. А девяносто третий год, положивший конец и ларионовской деятельности, создал дополнительный мостик, по которому теперь предстояло пройти Курому.
Маша воспользовалась охлаждением отношений с Балашовым исключительно в производственных целях. «А могла бы и изменить. Дура. Дурак», – обращалась она то к самой себе, то к мнимому Игорю, по утрам с усмешкой оглядывая в зеркале свою упругую аккуратную грудь и ощупывая гладкие бедра. Затем поджимала губки и на время забывала о плотском ради мирского.
