«Президента дружественной газоносной страны», — про себя добавил Логинов. Его удивило, что Шеф столь много внимания уделил эпизодам с обвинением Баши — ему-то казалось, что он достаточно обернул в драже эти пилюли. Успокаивая Шефа, автор потирал в душе руки: взрывоопасность Чары удовлетворила его вполне.
— Чиновники МИДа сейчас не то что ноту не напишут, а письма родственникам. Их задача — перемолчать. Я совершенно спокоен по этому поводу, — солгал Логинов и добавил: — Мы вскрыли лишь шляпку этого гриба, и только узкому кругу людей известно, сколько червей таится подо мхом, в ножке. Но туркмены — они-то знают наверное. И потому будут молчать, за это я спокоен.
Шеф встрепенулся:
— Помолитесь Богу, господин Логинов. Помолитесь Богу, чтобы они молчали. Я бы на их месте написал ноту, — он развернулся в кресле и принялся разглядывать носок своего начищенного ботинка. Штиблет был востер носом. — Идите, Логинов. Работайте. Пока.
Он оторвался от созерцания штиблета и посмотрел на сотрудника странным взглядом, словно вспомнил нечто свое, почти позабытое, а когда-то важное. Володя вычленил в этом взгляде, что его марш на Тильзит — Сталинград сегодня не будет прерван.
Придя домой, Логинов сразу позвонил Уте, рассказал о передаче.
Ута ответила странно. В ее голосе прозвучала не радость за своего мужчину, который добился своего и остался на щите, а досада. Ему показалось, что это обида за Германию, которая не сумела за себя постоять.
Чары вернулся в Москву вскоре после того, как американские самолеты и артиллерия ВМФ принялись утрамбовывать Кандагар и другие города талибов.
«До весны здесь делать нечего», — удивил он нескольких коллег-журналистов, угостил на прощание невесть где приобретенным чешским пивом и отправился в Россию, в столицу.
«Денег где-то срубил, вот и отваливает», — с завистью сказали ему вслед коллеги, ожидавшие и ожидавшие выезда в районы боевых действий за победоносным маршем армии антитеррористической коалиции. Журналистов беспокоило, что цены у афганцев за услуги росли куда быстрее, чем гонорары за репортажи. Иначе Курой.
— Что, газета отзывает? Берегут? — спросил тот при прощании.
— Береженого рубль бережет. Пусть идут… — Чары крепко по-русски выругался и расхохотался. Смех в нем жил своей жизнью и временами выкатывался шариком. То из рукава, то из штанины, то из дыры в носке.
Туркмен был доволен. Курой заплатил ему за работу, покрыл телефонные расходы и выдал аванс. По выражению лица четвертого сына полковник понял, что гулять тот будет до уничтожения последнего цента. Что и есть счастье. Разрыв с газетой полковник объяснил именно этим обстоятельством. Расспросив туркмена и выяснив, что тот собирается в Киев, к любовнице, он изобразил строгость на лице и сказал, что серьезное дело на женщин даже Горец не меняет, а в Москве ждет очень важный человек, обремененный деньгами. А будут деньги — незачем в Киев ехать.
Туркмен опять расхохотался и обхватил полковника в объятиях.
— Ай, верно. Прописку в Москве куплю. Важный человек поможет? А газета что, поможет, что ли? У них свои женщины — одна другой тощей.
Когда Чары ушел, Курой лишь покачал головой. Он не был уверен, что убедил этого посланца судьбы, чьей-нибудь спецслужбы или, и впрямь, газеты, не ехать в Киев, но то была уже забота Андрея Андреича Миронова. Он же, Курой, мог быть спокоен, заплаченные им деньги не пропали зря, и, доберись теперь живчик до женщины в Киеве, до Миронова в Москве или осядь он в узбекском или таджикском зиндане, свою часть задачи, волнующей полковника Куроя, туркмен выполнил.
Балашова в те дни занимали мысли об искусстве. А получилось так. Сперва его настиг издатель Витя Коровин[30].
Витя встретился с автором в переходе на Тверской и потащил в кафешку. Дело было днем, люди потребляли ланч и пугались раскатов Витиного голоса.
— Ну, пропал. Сначала голову в песок, а потом вообще скрылся! — принялся укорять Игоря Коровин.
— Может быть, ты и гений, но эгоист. Ты что думаешь, это только твоя книга, только твой труд?
Балашов ничего не думал об этом. Его огорчало «может быть» и теперь хотелось обострить горечь виски. Но денег было жаль, место оказалось не из дешевых.
— Ну что ты смотришь, как на врага народа? Водки хочешь? И я хочу. Из-за тебя смерть как хочу водки. «Чеченца» я тебе подтянул? Я. Я ведь? А телевидение? Презентация? Герой нашего времени? Думаешь, денег не стоил мне твой герой? Заметь, не деревянных. А критика поить? Он же месячный план завода «Кристалл» в одиночку перевыполнил! Нет, Балашов, ты эгоист, но то твое дело. А для меня ты хоть и друг, но друг нерентабельный. Я мозгами раскинул, а какого дьявола я вкладывался в тебя? Все кому не лень сейчас на терроре деньги рубают, а у меня — нули в кармане. Без единиц и двоек.
