Коровин еще долго рассказывал о своем непростом положении в мире бизнеса, виновник же слушал молча, отпивал водку и зажевывал ее жестким мясом-бастурмой. Когда издатель, все-таки выдохшись, замолчал, оказалось, что графин пуст.
— Скажи мне, Витя, ты думаешь, что раньше: камень или мысль о нем?
Коровин щелкнул пальцами, призывая официанта.
— Мысль о нем. Вот я подумал о водке, и появится водка.
— Верно. А знаешь от чего гибнет Москва?
— От водки?
— Нет. От того, что не верит в мысли, написанные в книгах.
— Это ты о себе? Боишься, не поймут? А, знаю теперь, отчего ты в бега подался.
Коровин приободрился, подбоченился. Он сам напоминал графин теплой водки, который полон всегда.
— Поймут. Мы как в Америку права продадим, так здесь сразу поймут. Теперь у нас так. А там, говорят, все скупают. Как слово «террор» услышат, так баксы туда. Поймут.
Балашов огляделся вокруг. Посетители ели еду. Склонились над столами, осинки в бурю. О чем люди думают? О чем едят молча? О чем пьют?
— Погоди, Витя, — оборвал он издателя. Если бы Коровин сейчас нашел нужные слова, те, которые убедили бы его, он согласился бы издать эту проклятую книгу. Но нужных слов Коровин не находил… Грустно… Игорь достал мобильный и, уже не слушая Коровина, позвонил другу Фиме[31].
— Фима, ты? Да, уезжал. Да, в Москве. А ты? В центре? И я. Книгу мою с издателем отпеваю. Да, соскучился. Вот звоню.
— Подъезжай, посиди с художниками. Художники злы, но искренни. С ними не соскучишься, — отозвался Фима.
Балашов расслышал голоса, женские голоса. В пивной на Полянке, наверное, проще остаться не понятным, а понятым. А значит, надо спешить туда.
Коровина уговаривать не пришлось. Вите больше денег хотелось, чтобы вокруг балашовской книги велись споры-разговоры, чтобы крутилась она на слуху людей, пускай и в «пивных базарах». Может быть, какой-нибудь потомок через годы вспомнит, что когда-то, прохладным осенним днем, к знаменитому писателю пришел Витя Коровин и предложил…
Народ в пивной нависал над столами, смешивался жадными губами с пивной пеной и вновь вырастал из нее, оживая лицами. Фима ждал Игоря. Балашовский школьный друг обладал странной особенностью: он мог месяцами отшельничать в мастерской, лохматой от клочковатой пыли и вздыбившихся кистей, но, всплывая на поверхность изредка, случайно, умудрялся оказываться в самом тесте человечей массы. Вокруг Фимы можно было застать футболистов и артистов, директоров заводов, мастеров боевых искусств, ветеранов спецслужб, модельерш и так далее и так далее. На сей раз Балашов застал его в компании бывшего режиссера известной киностудии и женщины, каким-то образом служащей киномузе. Балашов, взглянув на нее, сделал вывод, что она, видимо, с режиссером пришла, но уйти готова и не с ним. Она была еще красива лицом, на скуле поблескивала мушка. Но взгляд Игоря приковала аристократическая тонкость ее запястья. Царство скованного электричества обрело парижские черты, иные женщины и их мужчины превратились в густые мазки-маски на эскизе Тулуза Лотрека.
— О, человек пришел. Пьет водку с пивом. Книги пишет! — радостно представил Балашова Фима.
— В стол? — ехидно поинтересовался бывший режиссер.
— Почему в стол? — вступился сразу Коровин. — Бестселлер в типографии, на вылете.
— Откуда знаете, что бестселлер, если еще на вылете? — скривился в ухмылке режиссер и смерил Игоря дурным глазом.
— А оттуда. Я продюсер, у меня нюх на такое дело. Его книга — это книгам книга.
На режиссера знакомство с продюсером подействовало успокаивающе. Кто сейчас с такими спорит… Может, и самому пригодится.
— Я и сам пишу мемуары…
— Уже десять лет, — перебила режиссера женщина-«лотречка» и обратилась к Фиме: — А о чем человек пишет?
— Мы все об одном пишем. Но разными органами.
— Вы тоже так считаете? — она уперлась взглядом в Балашова.
— Фима романтик. Он видит в жизни объединяющее начало. А я думаю, любовь — это информация, хранящая жизнь человека в эпизодах. Это хребет души.
— А в чем противоречие? — встрепенулся Фима, большой любитель поспорить во время разрывов затворничества.
— Да, в чем? — спросил и режиссер.
— Ну, скажи им! — подхватил и Витя Коровин и, не дав Балашову ответить, продолжил сам: — Вот он и со мной так: сперва написал, а потом как концы в воду. Хоть сетью вылавливай. Вот противоречие! Почему дар провидения Бог дает одним, а ум — другим? Вот что мне объясните.
— А что тут сложного? Ум не пишет, ум оценивает. Правильно все, ведь провидение — это что? Знание целого. Будущее в прошлом, вся вода в одной молекуле. Так? Нет, у меня другое. Проясни, Игорек, в чем наша разница.
— Фима, для вас любовь — приобщение и связь, а для вашего друга — одиночество, отчуждение, — «лотречка» выдохнула слово «любовь», как белый пар от сигаретки.
Балашов понял, что сейчас напьется по-настоящему. Женщина вытягивала из него густой мед мужской спелой сути, которую он еще толком и не осознал в себе. Женщина, в довершение ко всему, звалась Аллой.
— А вы верите, что красота спасет мир? Вот он до сих пор верит, — Игорь указал на Фиму, — в том и разница.
