«Беда русских — чрезмерность. Весь мир стремятся заполнить березовым соком любви. На волю не остается места. Отсюда — знание бесполезности и тоска. Мертвая нация», — объяснил отец. Отец прав. Он хорош, ее отец, он умеет ценить мысль и смаковать слова и пиво. Но Уте в нем не хватает «категории» высших соображений.
«Грех и вред евреев — противоположен. Оттого они так сродняются с русскими. У них — воля. Одна воля. Воля к Богу. Они узурпировали небо, и за это у них в назидание, а за слепоту и в наказание была отнята земля».
Ута спросила об этом отцовом суждении у Моисея. Был тот редкий вечер, когда она приехала в общежитие не одна, а с Володей Логиновым. За несколько дней до этого, занимаясь джоггингом, подвернула ногу, и теперь в свободное от службы время он возил ее на авто.
— Скажи честно, — ворчал он, направляясь во Фрехен, — ступню ты специально вывихнула, чтобы меня заманить? На ваших ровных дорогах ноги не подворачивают.
— С тех пор как дороги у нас ремонтируют румыны и поляки, возможностей получить бюллетень стало куда больше, — в отместку возразила она.
Евреи сидели в комнате у беспалого человека со смоляным лицом. Его звали Каратом. Логинов много перевидал людей с Кавказа, но такого типажа не встречал. Скорее он принял бы горского еврея за пуштуна из провинции Пактия, что граничит с Пакистаном. Человек делил комнату с недружелюбным иммигрантом, который тоже вполне сгодился бы для массовки в фильме про Али-Бабу и сорок разбойников. Оба плохо говорили по-русски, но с немецким, судя по всему, дело обстояло еще хуже. Впрочем, для занятия, за которым их застали гости, знания языков не требовалось.
Сидя в комнате у Карата, Мухаммед-Профессор обыгрывал в шахматы бывшего киевского портного по имени Марк. Марка знал весь город. Его скорбная фигура первой появлялась на утренних улицах, жалобное дребезжание тележки узнавали издалека дворники и хозяева мелких кафе и прачечных, с раннего утра готовившиеся к приему первых посетителей. Некоторые угощали старика чаем с булочкой. Тот не отказывался, а быстро, с оглядкой, по-лагерному, выпивал горячую жидкость и продолжал путь. В тележке лежали пачки газет. Всем было известно, что портной уехал в Германию один, что его дочь и внуки бедствуют на Брайтоне и Марк отправляет им ежемесячно деньги. Фрехенские старики его сторонились — трудился он законно, с ведома городского начальства, и, возможно, даже платил налог. Молодых, напротив, сторонился он сам. После вселения в общежитие «горцев» он нанес им визит вежливости и с тех пор появлялся часто. То и дело уступая в шахматных сражениях Профессору, он искренне сердился и брал реванши на Карате. Одерживая победу, он благодарил Бога. Моисей Пустынник в шахматных состязаниях участия не принимал.
— Дух не терпит противоборства, — не раз отвергал он предложения сразиться.
Логинов склонился над доской, застав решительный момент баталии Марка со смоляным богатырем. Ута тем временем обратилась к Пустыннику с вопросом, что он думает о мире как огромной шахматной доске. Моисей отхлебнул чаю. Сути шахматных фигур определены свыше. Еврей из Киева прав. Он всю жизнь шьет оболочки для тел в соответствии с их сутью. Он не может ошибиться.
Моисей не знал евреев. За долгую жизнь он видел многих людей этой веры, но они были отделены от него стеной замкнутости — так Аллах сохранял Керима от столкновения с чужим Богом. Но лишь для того, чтобы свести вместе концы всеобщего бытия в период его зрелости. Он не знал евреев, но он уже знал евреев. И знал, что ответить белокурой женщине, пожелавшей заглянуть в щелку свинцового мира сутей фигур.
— Еврей, человек Бога, рождается только к старости, Ута Гайст, и ему не нужна земля. Но горе, если ему закрыто небо.
Уту поразило, что Моисей сказал ей это по-немецки. Логинов оторвался от доски и с удивлением вгляделся в старика. Тот ответил ему прямым спокойным взглядом.
С этого вечера Логинов нет-нет, а стал бывать с Утой в городе Фрехен и перестал в разговорах с ней называть этих людей «подопечными».
Одноглазый Джудда, находясь в Ашхабаде, имел достаточно ясное представление о том, что происходит в его стране после начала новой интервенции. По тем больше говорящим опытному уху, чем более противоречивым, а обычно откровенно лживым сообщениям телеканалов он мог восстановить оркестровую симфонию войны. Но трудились и агенты, они разнообразили слух именами и деталями.
