Чеченец бросился вперед, к прижатому к стене Кошкину, ударом ноги постарался выбить пистолет, одновременно примеряясь, чтобы зайти сбоку и пристрелить врага. Вася, только овладевший оружием, не сумел его удержать, «макаров» стукнулся о стену и цокнул на кафель. Кошкина охватило если не отчаянье, то ощущение близости гибели. Такое с ним было однажды в Абхазии и ни разу в Афганистане. Даже тогда, когда он шел через минное поле наобум, лихо, на удачу. Но в Абхазии он выжил. Тело боролось со смертью само. Поймав чеченца на замахе, ботинком Вася зацепил сзади ахилл и провел на опорную, ударом под голень, «ножницы». Тот, хоть и успел подставить вторую ногу, удержаться на скользком полу не смог, завалился, словно раскладываясь, в длинном падении на спину, сильно покарябавшись головой о ребра перил. Чтобы не разбить затылок об пол, ему пришлось подложить правую, с оружием. Вася, отказавшись от соблазна использовать секундную передышку для овладения упавшим пистолетом, оттолкнулся от стенки и бросился из-под «кожаночки» на Третьего, перехватывая опасную руку. Наконец-то он видел этого третьего целиком.
Чеченец ощутимо стукнулся «рабочим» локтем и не успел выпростать перед собой пистолет. Черт бы его вообще побрал, это оружие и урода солнцевского, зачем-то зацепившегося за объект здесь, на чужой площадке, а не у его квартиры. Там бы навалились разом, в квартиру. Пара больных вопросов и кирдык. Нет, теперь режь ножом камень!
Вася двумя руками схватил его правую, наваливаясь сверху. Он уже чувствовал, что удача снова оборачивается к нему плоским, как блин, лицом. Рвануть на себя, с весом, с жиром рвануть, переворотом уходя на спину, а затем глубоким махом ноги через руку, под самую шею, перекатиться вбок, беря на противоходелокоть на излом, на узел. Но чеченец… Чеченец успел подставить меж Кошкиным и собой колено и, свободной рукой изо всех сил ухватившись за куртку, тянул того на бросок через голову. Тянул со звериной силой, потому как не мозгом, а животом понимал — если не перекинет навалившуюся массу, то станет из охотника жертвой. С криком, с выдохом, он, хоть и не перебросил, но столкнул Кошкина с себя. Тыльной стороной левого кулака ударил по затылку, но силы не было, близость к врагу погасила замах. Он постарался нащупать пальцами глазницы — такое в туркменских тюрьмах, на уголовниках, он тренировал не раз (за что и получил прозвище Глаз). Но в Туркмении жертвы не были одеты в толстые куртки, их круглые бритые головы не прятались за высокие, с мехом, воротники.
Вася свернулся кольцом, убирая голову поглубже, как черепаха, и впился третьему зубами в запястье. Он понимал, что на боль этого парня не взять, он рвался к сухожилью и артерии. Он был зверем, хищным крови алчущим зверем. Красненькая была вкусна, она прибавила зверю силы.
Чеченец локтем сверху постарался пробить врагу по почкам, но того уже было не отвлечь этим. Тогда, закинув ноги глубоко вперед и уперевшись в ступеньку, он рванул свою руку с оружием — показалось, что кисть так и осталась в пасти чудища. Пора была заканчивать, подходило время ментов. Он нажал на спусковой крючок и еще раз дернул руку, отпуская с ладони оружие. Кошкин, оглушенный грохнувшим у самого уха выстрелом, ослабил хват. Чеченец уже выдернул было из-под него свой ТТ, но от рывка не удержался и опрокинулся на спину.
Вася схватил валявшийся близ него дипломат и швырнул в чеченца. Не попал. Тот ударился о решетку перил и раскрылся. Из него в лицо третьему вылетели осколки битых бутылок, мокрые бумаги, мягкий томик детектива «Бешеный». Кошкин вскочил, побежал что было силы наверх, к спасительной квартире. Чеченец прицелился в его спину, выдохнул… и вдруг обнаружил, что кисть его ходит крупной дрожью, не давая и думать о том, чтобы поймать на мушку врага. Крепко перехватив левой запястье, он приладился еще раз, но изнемогшая рука отказывалась повиноваться. Тяжелый ТТ, переложенный под непривычную руку, стал чужим, ненадежным. Он все же выстрелил, выстрелил дважды, видел, что обе пули пропороли ненавистную куртку, но враг, лишь споткнувшись, сделал еще шаг и исчез за поворотом лестницы. Чеченец знал, что врага надо добить, что надо выпустить пулю в самую его упрямую голову, просверлить упрямый лоб. Но… В нем иссякла уверенность. Если у этого черта остался в кармане даже перочинный нож, чеченец ощущал его острие в своем горле. Он поднялся, огляделся вокруг, склонился над «пуховичком», который еще подавал признаки жизни, и резко нажал ему трижды ногой на грудь. Из раны на кадыке хлынула новым потоком кровь. Потом третий выстрелил в «кожаночку», вложил напарнику в руку свой ТТ и вышел из подъезда, окольным путем двинулся к своему авто, оставленному в дальних дворах. По дороге он не забыл оттереть обувь от крови и туго перетянуть изрядно поврежденную кисть.
