Андреич не ведал слова «утомление». Когда он испытывал нечто, что ограничивало изнутри его потребность в действиях, то переключался на другое занятие или засыпал. Он все время двигался по прямым, меняя часто направление. Он мало от чего зависел, как и должен быть мало зависим паук — менеджер сети. Он должен быть освобожден от тяжких раздумий о морали при выборе… Но Балашов, посланец параллельного мира, кажется, поймал его на несовершенстве, на несвободе от будущего! Потому, хоть с Игорем все выходило тяжело, вынужденно, но — не отказаться. Чуждый элемент, что космический корабль, должен был выполнить свою функцию и донести в будущее память о способе выживания, почти доведенном до качества, определяемого категорией «жизнь». Узелок на память, защищающий жизнь Миронова от склеротической категории «бесполезность».
Маленький отряд Рустама влился в целую армию, которую привел с собой Джума. Но на то, чтобы повидаться с узбеком из Намангана, ему потребовалось дней больше, чем пальцев на руке — Джума взлетел в ходе новой войны до командующего всем северным талибским фронтом. В штабе Джумы ингуша раз за разом встречали многочисленные заместители. Некоторые знали Рустама, все, будь то узбеки, чеченцы или арабы, всячески демонстрировали ему гостеприимство и радость, подчеркивая тем самым разницу в положениях ветеранов-участников и попутчика, волей обстоятельств оказавшегося в центре событий. А Джумы не было и не было. То он выезжал на осмотр линий обороны, то встречался «тайно» с посланцем генерала Дустума, ведущим со стороны северных наступление на важный город Кундуз, то допрашивал шпионов, которые, как полагал Рустам, были обычными перебежчиками.
Рустам стал снова терять терпение. Ночью ему приснился план: взять да и захватить на часок Наманганца, чтобы проучить этих спесивых героев Джихада и сообщить, наконец, Джуме то, что может оказаться поважнее злополучного Кундуза, города, в котором можно устроить хорошую кровавую ванну, но который нельзя удержать. За дни досадного ожидания Рустам обнаружил в себе массу признаков, на которые раньше не обращал внимания.
— В ожидании мельчает душа, — поставил было свой диагноз старый таджик Абдуллоджон, но ингушу не пришлись по сердцу эти слова.
Сам он странным образом нравился себе в новообретенном качестве. Во-первых, он понял свое превосходство над местными командирами. Это превосходство состояло в «мужском»: они давно не видели женщин, на их лицах лежала печать нездоровья. Он сам стал смотреть на них свысока. Кроме того, Рустаму физически стало казаться, что у него выросли уши и что они теперь торчат из-под его длинных черных волос. В Кундузе воздух полнился слухами. Слухи наплывали, закручивались в воронки, вспенивались и схлынывали в землю мутными струями. Слухи приносили узбеки. Говорили, что поскольку наступление на Кундуз и Мазари-Шариф ведет генерал Дустум, то, как только он подойдет к городу, то заключит мир с муллой Омаром. И конец большой войне. Узбеки — те, кто из местных, были спокойней других в ожидании подхода войска Дустума. Еще, больше шепотом, ходила молва о сдаче — тех, кто сдастся генералу, потом отправят воевать в Кашмир за добрые деньги. Другое говорили узбеки из Ферганы и Намангана, которые пришли с наемниками и составили ячейки Исламского движения Узбекистана — эти, напротив, уверяли, что Дустум и его американские союзники готовят в тюрьмах специальные камеры для таких пыток, что даже немой заговорит, что даже не ведающий поведает об убежищах Усамы и Зии Хана Назари. Редкие таджики, приходящие из разных мест, но чаще из Мазари-Шарифа, мало загадывали в будущее, но их слова, черные, как их лица, повествовали о неудачах и потерях, которые несли их отряды под ударами недостижимого врага. Авиация — что ей противопоставить? Они не верили ни в то, что Кундуз и Мазари можно удержать, ни в мир с узбекским генералом. Впрочем, таджики уверяли, что во главе войска, наступающего на Кундуз, стоит не Дустум, а командующий тулуканским фронтом таджикский генерал Мухаммад Довуд, давний соратник Шаха Масуда. Он не допустит ни бойни, ни главенства американцев.
Самый диковинный слух принесли забульские пуштуны, уцелевшие под Шиберганом и оттянувшиеся в Кундуз, — большая сила, уверяли они, вот-вот перевалит через хребты Гиндукуша из Вазиристана, перевалит и притащит на чешуйчатой спине страшное оружие, то ли русское, то ли китайское, и оно побьет всех злых американских птиц, дробящих в крошку камень с самого неба. Еще говорили, что знающие из знающих, зрячие среди видящих обещали — в самое сердце врагам нанесет снова удар Великий Воин Джихада, и падут они духом и рухнут ниц.
