«Подшефных» Уты Логинов застал в общежитии. В полном составе. Киевский портной также был там. Пили чай, вместо шахмат на ковре меж кроватями стояли нарды. Логинова, вопреки его ожиданиям, хозяева встретили радушно. «Кавказцы», — со смешанными чувствами подумал он. И еще подумал, что Ута ни за что не стала бы принимать нежданного, нежеланного гостя так, будто ей его только и не хватало. Впрочем, сразу же голос колючего швейцарца Гаспара Картье напомнил, как душа бежала к холодному, равномерному ходу времени при каждом возвращении с Кавказа…
— У вас прямая спина, молодой человек, — смерил его опытным взглядом портной Марк.
— Я не люблю пиджаки, — ответил Логинов, подозревая в словах библейского изгоя подвох.
— Да, в том и дело. С вашей прямой спиной и без костюма вы-таки обречены на скитания.
— Как работа на радио? — поинтересовался Мухаммед-Профессор. В отличие от более молодых спутников — Черного Саата и его могучего тельника Карата — Профессор проявлял великое любопытство к новой стране-машине. Он часто вспоминал легенду о путешественнике, попавшем в желудок огромного чудища и принявшемся за изучение внутренностей с суфийской наблюдательностью и спокойствием. Мухаммед примерил на себя роль героя-путешественника, но ему никак не удавалось пощупать рукой стальной желудок чудища. Поначалу он грешил на Саата, всячески препятствовавшего такого рода любознательности — она не раз спорили и даже ссорились шепотом. Голова группы настаивал на отказе от праздного любопытства, на подчинении мыслей и действий только одной цели. Профессор не спорил — Пустынник, не боявшийся возражать даже Одноглазому Джудде, отвечал, что это страх неверия говорит в Черном Саате. Тот, кто верит, не боится прикосновения к неверному. Если раньше Пустынник добровольно подчинялся Черному Саату, то здесь, в Германии, он стал часто оспаривать слова брата Одноглазого Джудды. На этой почве даже вышло меж ними столкновение. Черный Саат настаивал, чтобы киевского портного отвадили от их жилища. Признавая за внедрением Пустынника в синагогальную среду практическую необходимость, он требовал погнать никчемушного еврея из их пристанища.
— Шайтан глядит из глаз нечестивца. Он не желает зла, но он и есть зло. Мое сердце как паутиной опутывает, когда я вижу его глаза. Я выколю ему зрачки, если он не оставит нас.
Но Пустынник дал ему такой ответ:
— Победишь врага, поняв его. Врага боишься от неверия своего. Кто вырос с огнем, знает, как затушить пожар…
— Ты опытен, Пустынник, ты мудр. Ты был лучшим из воинства Джихада. Но не иди дальше предела, положенного воину. Еврей — враг, не мечом грозящий нам. Не оголяй щиколоток, идя по земле врага твоего. И помни: моя голова не моей волей над вашими поставлена.
В голосе Саата прозвучала угроза, но и Мухаммеду, молча следившему за ссорой, и шумно дышащему за спиной Саата Карату ясно было, что сила власти не властна над Пустынником.
Керим-Моисей усмехнулся. Он подошел совсем близко к Саату и поднес тыльную сторону ладони к его лицу, так что запах жасмина пощекотал ноздри.
— Каждая мышь свое зерно из колоса в нору тащит. Тащи свое зернышко, Саат. У каждого из нас своя боль. Я пришел, чтобы победить свое одиночество, ненависть свою. Не оскорбляй малой ненавистью эту мою боль. Никто, Саат, никто, ни ты, ни мудрейший Джудда, не властны заменить мне Аллаха. Никто. Я пришел не гнать, а принимать чужое, чтобы за мнимым увидеть истинное. Не исчерпать озера старости, тайна жизни и смерти отдыхает в холоде дна, и старик-портной ближе к этому дну, чем ты и я. Пей мудрость с лица его…
— Твои слова темны, и это смущает меня, — перебил его Саат. — Уж не яд ли жалости пустила в тебя змея еврейская? Не отступил ли ты с пути шахида?
— Жалость? — глаза старика измерили Саата от черноволосой макушки до босых ног. — Жалость — слабость ума. Иди и побори меня. Покажи, что ты сам не уступишь жалости… Сомкни пальцы на моей шее, задуши меня!
Мухаммед-Профессор увидел, как по широкому лицу Черного Саата проплыла темная туча. Впервые с того утра, когда группа покинула лагерь под Мазари-Шарифом, слова спора запахли кровью. Но Мухаммед не стал вмешиваться в противостояние. Несмотря на разницу в возрасте и в физической силе, он был уверен в Пустыннике. Карат тоже молчал, глухо глядя перед собой. Он не успевал разобрать смысла слов, разрывающих тишину.
— Не играй с огнем. Не тебе его потушить, мудрейший! — прошептал Саат. — Ты был лучшим моим воином, но сейчас ты встаешь у нас на пути. Яд нечестивого проник в твое тело. Или гордыня овладела тобой?
Быстрым движением он схватил правой рукой старика за горло, а левой прижал его правую руку к бедру. Саат знал, как опасна эта рука. Пустынник спиной уперся в стену. Его лицо свела судорога, борода вскинулась вперед по-козлиному.
— Керим, не вынуждай меня насилием оскорблять твои седины.
