Но Пустынник вовсе не считал себя старым и не думал уступать силе. Левой рукой он зацепил мизинец, отделил его от стаи, обложившей шею, и вывел его на излом. Как многие физически одаренные, мускулистые мужчины, Саат был чувствителен к суставной боли, и его пальцы не обладали гибкостью. Он поздно понял, что палец попал в западню, и, лишь на миг успев придавить артерию противнику, выпустил его и с хрипом сел на пол, ошеломленный и прирученный. Пустынник, не ослабив захвата, склонился над Саатом. Тихо, тихо, почти шепотом сказал он в самое ухо то, что Мухаммед-Профессор если и не расслышал, то угадал.
— Шахид один прощается с миром земли. Мы идем вместе, но уходим одни. Один! Это знаю я. Это знает твой всевидящий брат. Устат Джудда знает это. Не вставай между мной и мной, и я не помешаю уйти тебе в твой путь.
После этого случая настроение в группе изменилось. Сперва между комнатами-двушками воцарилось тяжелое недоверие, но затем Черный Саат решил уступить.
— Ты прав, — прилюдно признал он. — И пропасть не прервет полета птицы. Пусть ходит сюда еврей. Он много знает о земле. Пусть ходит сюда женщина с глазами из серого горного камня. Прости мне мою горячность. Ее родило не непочтение, а большая забота.
Моисей усмехнулся. Жизнь в их добровольной камере имела свои прелести. Но больше чем Пустынник, издалека, если не свысока наблюдавший за евреем-портным, обрадовался такому разрешению ссоры Профессор. Марк из Киева казался ему чем-то важным, похож на него самого, а его сгорбленная фигурка — знаком иной Судьбы, иного мученичества, иного способа смерти. Доступен ли этот способ и ему? — такой вопрос стал интересен Мухаммеду. Любопытство притупляет страх ожидания… Кроме того, без киевлянина скучны шахматы и нарды…
Логинов не мог знать о тех сложных отношениях, которые наполняли напряжением воздух комнаты. Не мог, да и не хотел. Он пришел делиться, а не делить.
— А где ваша жена? — полюбопытствовал Марк из Киева.
— Я холост, как ворон, — ответил Логинов.
— У ворона есть ворона, — пошутил Мухаммед. Он обрадовался гостю. Вот у кого он мог узнать что-то об устройстве стального желудка.
— Ворон и ворона — разные птицы, — поправил портной. Логинов уже знал, что занятие киевских портных — это не игла с ниткой, а кроссворды, убеждающие, что знание — сила.
— По вашим законам грех жить с женщиной, не женившись. А по каким, скажите, законам, грех жить, не любя? Просветите, достойный Моисей! Вот в христианской науке сказано: не прелюбодействуй! То есть не действуй против любви! А у вас в доме кроме чаю джина не найти. Как тут не прелюбодействовать?
После дней нервного одиночества вид людей, жующих без напряжения жизнь крепкими, ко всему привыкшими челюстями, развязал ему язык сверх обычной меры. Как стопка поутру после пьянки.
— Законы беды строже заповедей Бога, юноша! — произнес Моисей Пустынник и взыскательно взглянул на гостя. Слова про джина он понял по-своему.
— Кто говорит о Боге, не познав дьявола? — ответил Володя. Да, из всех жителей фрехенской Иудеи лекарство ему способен прописать старик с сухими жилистыми руками. Вот только иного способа открыться, не покорясь, кроме спора, Логинов не ведал.
— Кто говорит о прелюбодеянии, не познав любви? — в голосе Пустынника прозвенела пустота. Многоопытный киевский портной затылком уловил неладное и углубился в нарды.
— Тот, кто говорит о свободе, не переболев любовью к женщине и к родине.
Черный Саат с одобрением посмотрел на русского гостя. К русским жила ненависть, но она оставляла место и другим чувствам. Русские были врагами, страшными врагами, но своими врагами. Отчасти сами пострадали от своей «русскости». Русских, хоть и не совсем таких, как Логинов, Черный Саат перевидал во множестве. И стрелы слов Логинова, обращенные против Пустынника, радовали его ухо и сердце, обеспокоенное опасным чудачеством спутника.
Моисей Пустынник покачал головой.
— Тот, кто не прочитает заповедь смерти, не переживет в себе любви. К женщине. К земле родных.
— Смерти? Вы меня удивили. Я слышал, что в Торе нет заповеди смерти. Я уже видел смерть, я хочу увидеть и жизнь.
— И ты, уважаемый, пришел к нам за этим? — вдруг рассмеялся Моисей.
— Мудрецы, я ведь к вам в отчаяньи! Мне обещали, что завет жизни равен завету свободы, а завет свободы прост, как формула круга!
— Какая это формула? — оживился Мухаммед-Профессор в надежде, что гость сообщит формулу, проясняющую устройство желудка. Даже Черный Саат пристально поглядел на русского. Какую же формулу свободы он, неверный, познал? И только Карат не собирался разбираться в формулах заветов. Простая устойчивость тельника придавала Черному Саату уверенности в том, что его старший брат не совершил ошибки, отправив их четверых вместе в долгий путь к славной смерти.
— Формула свободы проста. Но иррациональна. Как квадратура круга. Хотя что вам до квадратуры круга.
