— Кто такой Спиноза? — поинтересовался Профессор, чем вызвал удивление Логинова, бровь его помимо его воли полезла на высокий лоб. Неужели они не знают про Спинозу? Может быть, и про Лютера не в курсе? А ведь и «своих», и «врагов» лучше знать в лицо, подумалось ему.
— Это же ваш… — он запнулся, и его разъяснение перебил Пустынник.
— Тогда почему ты на стороне тех, кто ведет войну с охранником камня Времени?
— Я? — Логинов вздрогнул. Корни его волос налились жаром.
— Если не ты, то твой Лютер. Он уже проиграл войну.
— Почему?
Все, кто сидел в комнатушке, насторожились. Они ждали ответа от Пустынника, а тот замолчал. Он протяженным взглядом смотрел на Володю Логинова и думал о тех русских, которые на его памяти приняли учение пророка Мухаммеда. Даже если исключить из расчета тех пленных и перебежчиков из Советской армии и с Кавказа, таких — русских, принявших волю Аллаха, — он видел множество. Он не питал иллюзий. Почти все они искали способ выжить в неизбежных новых обстоятельствах. Но видел он и тех, которые признали новую веру не от слабости, а от силы, особой силы и зоркости отчаянья. Логинов мог быть из числа этих избранных — обостренное одиночеством зрение ночи, неверие к силуэтам дня, догадка, равная его, Пустынника, догадке, о прогорающих на костре Времени углях человечества. О спасении, скрытом в символе смерти. Керим ощутил близость, почти отеческую близость с гостем. Особую близость продолжения. Аллах ведет с ним тонкую партию, и правила этой игры лишь отчасти открыты ему. И им — вот чего не понять Черному Саату с его фанатичной ненавистью не к силам, а к фигурам…
Логинов пил чай и пьянел от него, как от джина. Странный, пунктирный разговор, который еще недавно вывел бы из себя своей туманностью, теперь приносил ему мазохистское удовольствие, словно знание о мышьяке, медленно, но верно уничтожающем в зубе больной нерв. Тяга к ясности, равной свободе, — больной нерв в зубе, через острую боль пережевывающем волокна жизни. В последние дни Логинов перебирал свою жизнь и искал с особым рвением дефект в ней — и все с тем же мозахистским удовлетворением отмечал, что верно решил уехать в Германию 2000-х годов — лучшего мышьяка для того, чтобы умертвить нерв европейской свободы, трудно было найти. И вот иудеи, идущие его путем, но готовые к большему, чем он. Для какой высшей цели они здесь?
Ему не хотелось уходить и хотелось рассказать тому, который его поймет, о самом важном. Об осеннем дне, не изменившем мир, но проявившем истинное соотношение Свободы и Времени… О будущем взрыве и о Смертнике, идущем по следу Володи Логинова так же, как он идет за ним… Молчание иудея подействовало на него сильнее самогона, который вливаешь в кровь наперстками. И он — рассказал о том, что шел по следу страшных, ужасных людей, которые вознамерились взорвать Германию, и уже почуял запах их пяток, и тут его приятелю пришло видение, что если не остановить здесь и сейчас хищное прямолинейное время, которое сжирает прошлое быстрее, чем сплетает будущее, и, чтобы их — прошлое с будущим связать, тогда остается одно средство — война. А он сам еще не определился, поэтому рано рассуждать, кто тут выиграл, а кто — проиграл.
— Вейз мир, это какой же холеймес в головах у нынешних молодых людей! Германия — мирная страна, живите и радуйтесь, чего вам еще! — воскликнул киевский портной Марк. Путаной речью Логинова он был искренне задет в своих чувствах.
«Гоните этого кацапа с его русскими бреднями про войну и победу от себя прочь», — говорили его выцветшие глаза, обращенные не к Моисею, не к Профессору, проявляющим преступную благосклонность к гостю, а к Черному Саату.
Логинов покинул общежитие поздно, за полночь, все же пересидев киевского портного.
Когда жильцы фрехенской кельи остались одни, лишь один Пустынник, отмолившись, собрался идти ко сну. Остальным не спалось.
— Он должен умереть. Я перережу ему горло! — мрачно сообщил Черный Саат.
— Я! Я перережу ему горло! — хлопнул широкой ладонью себе по колену Карат.
— Он пришел предупредить нас! — возразил Мухаммед-Профессор и ушел к себе в комнату. Весь вечер он просидел, слушая гостя, и теперь рой противоречивых мыслей терзал его голову. Только Пустынник мог помочь ему в этом деле, но Пустынник лежал, сомкнув веки и губы. Черты его лица в отблеске свечи страшили абсолютной старческой завершенностью.
«Если этот русский случайно именно к нам пришел рассказать о взрывниках, то, значит, сам Аллах послал его с письмом, которое осталось лишь прочитать. Если он — шпион, то разве стал бы так открыто являться к ним? Зачем тогда рассказал про туркмена? Зачем — про свое радио?» — рассуждал Профессор шепотом, в надежде разбудить Пустынника, но тот безмолвствовал.
