Были и иные. Иные охраняли старый язык и пуще смерти боялись слова «свобода». Потому что свобода — так им казалось — ставит под угрозу, размывает их язык, их тайное, намоленное, выговоренное перед Аллахом прошение о бессмертии. Таких много, очень много было в Пактии, в Забуле, в северо-западной провинции Пакистана, в Аравии. Но в Аравии много и песка, белого, как молоко матери, и тамошние кочевники научились примирять свободу тела с песчинной мерой отведенного им времени. Страхи такого рода были чужды и Пустыннику. Из скитаний по Аравии он вышел человеком, считающим себя освобожденным от страха за свою веру. А война, первая война с Советами, окунувшая его в людское море, выковала в нем нечто окончательное — взгляд, заглядывающий за самую душу и безошибочно определяющий, за что человек воюет и живет.
(Этого взгляда, высматривающего Джинна Моста на дне глазном, за зеленоватым, как глаукома, облаком души, опасались многие его товарищи по оружию.) Керим Пустынник, размышляя о существе открытого им мира земли и мира войны, пришел к выводу, что изменения языка возможны и в них нет гибели таинству. Но при условии: как яблоко должно поспеть и лишь затем упасть на землю, так и старый язык должен вызреть настолько, чтобы всякому открыть зрелую свою сердцевину, суть Джинна Моста. Лишь тогда, вызрев в этой свободе, переходить к следующей. К следующему таинству жизни и следующему страху смерти, по-новому закрепощающему человеков. До тех пор, пока из идеальных каллиграфических букв — Джиннов Моста не сложится идеальное слово, открывающее полное имя Бога. Имя свободы от времени и от греха.
Тут Керим Пустынник, как ему казалось, нашел единомышленника в Одноглазом Джудде. Пустынник понимал Джудду, своим путем дошедшего до ясности зрения и бросающего в огонь войны человеческий хворост не от черной мстительной ненависти, как брат его Саат, не из надежды на мир, на который, замерев от ужаса содеянного и от вида пепелища на месте собственного дома, пойдут их враги — надежды, коей движим седой мальчик Мухаммед по прозвищу Профессор — а от знания своей конечной земной цели. Что это за цель, каков его Джинн Моста — то было дело Джудды, а про себя Пустынник уже увидел предел пути, где ожидал его Джинн. Джинн Керима по прозвищу Пустынник. Его послание Аллаху, сказанное на языке любви к грудям гор, к животу пустыни, к очам ночи звезд… Ровное, как ход верблюда по песку, достойное движение от смерти к смерти — в физической мере значительности и достоинства — мера правды и свободы. Это было еще одно открытие Керима — мир являет в понятиях языка только свою открытую сторону, но на самом деле явленные явления желаний и поступков — это только знаки истинных физических величин. Вот такой язык, от внешнего к физическому внутреннему, такого посредника на пути к Джинну Моста и предстояло освободить от лишнего человеку его гор и его времени. По букве, по букве… Его буква — «буква верблюда», увиденная матерью. Буква движения, буква достоинства, буква равенства себя во времени…
Моисей Пустынник так и не окрыл глаз, и Мухаммед так и отошел ко сну, не дождавшись подсказки…
На Володю Логинова этой ночью накатило желание немедленно умчаться в Таллин, к немке Уте Гайст, и окончательно, до звенящей ясности, объясниться с ней. Освободиться, выблевать ложь, травящую печень, затем вернуться в Кельн, взлететь в эфир последний раз, сказать, что фигура замысла по имени Логинов совершила круг и готова перейти на следующий. И затем… На «затем» он не мог решиться — первое, что приходило в голову, — это возвращение в Москву. Без иллюзий, на выгоревший пустырь. Выгоревший, но покрытый теплым пеплом, а не льдом, как Германия. Вечером, проведенным во фрехенской Иудее, он понял закон. Квантовый закон сохранения свободы. Чем свободнее среда, государство, тем менее свободен в ней человек. Закон перетекания энтропии из внешнего во внутреннее. Западное государство равных прав, долгое время принимаемое им за идеал реализуемой свободы, дает свободу движения атомам, но взамен требует от них отдать энергию их электронов. Ток должен течь! В этой продуктивности цель, оправдывающая такое государство как форму материи. Почему? Почему нужен ток? Почему этому государству не достаточно самого себя? Почему ему требуется расширение? Этот вопрос можно было бы оставить, как и вопрос, почему расширяются некоторые галактики и отчего другие схлопываются? Да потому… Но его внутренней немке Уте с забранными на затылке, по-учительски, волосами требовался ответ, и ответ был дан, вернее, найден в памяти — тысячелетие золотого тельца — золотой телец требует золотой земной пищи. Система имеет цель — работать ради наибольшей мощности! Мощности тока.
И вот, рассуждал дальше Логинов, в мокроступах переступая по болоту «квантовой теории свободы», человеческие атомы, отдавая хищной системе свои электроны, сами падают на низкий энергетический уровень — за счет уменьшения внутренних степеней свободы! Квантовый скачек общественной формации.
