— Вот ты одно верно сказал и поклон тебе за то будет от поколений. От будущих. Очень это верно, в здоровом теле здоровый ух! А ух — он знаешь какой прозорливый? Так что чистота, брат, это… Завидую тебе, хотя что тебе завидовать? В тебя пространство не влезает, как ни поверни. Собаке кость не по пасти. Мелочиться надо, а не хочешь, гордый. Девки не любят гордых. Гордых любят женщины. Они в них податливость компенсируют. Я тебе по чести скажу: нечего женщинам с нами. Мы не достойны. Лесбис — вот идеал честного поэта. Но я лямку прозы тяну. Вот мне и оставляют картины абстрактной любви.
Боба говорил разное. Путался, умствовал. Видно было, что натерпелся с получки. Помимо баб и женщин его занимала литература. Поводы для занятия ей. В конечном счете все сводилось опять к женщинам и бабам. И опять Балашова тешило то, что хозяин выделял его из всего писательского стана за некое «пространственное ух», как-то связанное с крамольной сутью человечества. В качестве подтверждения балашовской исключительности он приводил железный аргумент:
— Но у тебя-то настоящая Женщина! Женщина — она не баба. Она тут бьет без ошибки.
— Ты уверен?
— Аск…
— А ты? Она же тебе женой была…
— Брось. Не вспоминаем. Во мне тоже тогда «ух» был. Только на большое замахиваться не надо, его бить надо.
— Как Толстой детей? — отчего-то глупо хихикнул Игорь.
Кречинский задумался.
— Игорь, что с нами будет? Что твои кровожадные оракулы предвещают? — вдруг, и с самым серьезным видом, задал он вопрос гостю. Тот вскинул плечами.
— Что, страшно?
Боба не ответил, но под глазами у него вновь набухли разгладившиеся было мешки. И Игорь отчетливо, до хирургической ниточки, тянущей за самый нерв, заскучал.
— Балашов, а как ты думаешь, кто останется героем нашего времени?
— А тот, кто сумеет выжить, тот и останется. Умеренно холодный, умеренно пьющий российский иностранец. Здесь все ясно, как ты говоришь! Кто, уехав, спасся от этого горя, а, вернувшись — от того. Тот, кто потерял иллюзии, но сохранил себя.
— А кто такой этот «себя»? Твой «здоровый ух» — кто это? Я и сам искал его, искал, да, наверное, девки умыкнули. Или где-то в углу завалялся… В этой квартире должно жить большой семьей, чтобы няня ухаживала, чтобы гувернант приходил. Или коммуналкой сталинской, чтобы тетя Зина сковородником за растяпистость. А меня здесь оставили одного, вот он и потерялся… Талант мой! И ты, Балашов, о войнах и мирах пишешь, а таланта у тебя хватит такие глыбы ворочить? Не тонка кишка? Ты собственного террориста готов без страха принять? Или как его… Талиба!
Игорь промолчал.
— Знаешь… Черт… Я ведь тоже смертник. У меня, как на простор выкатило, талантом этим гребаным на свободу пера, так в душе надломилось… Здоровый ух надломился, и теперь ирония одна. Кашляющий остаток. Ирония — самый надежный способ умерщвления души. Мышьяк. Я смертник, точно. А я тебе говорил, наша свобода тут ни при чем. Это все талант без веры.
Тут-то Балашов и сформулировал с необычной для него резкостью то, чем, вернувшись в свет, Боба Кречинский повергал в долгую преторианскую задумчивость товарищей по цеху и, по его собственным словам, вызывал ускоренный оргазм у будущих филологинь и литературных критикесс.
— Боба, талант — это особый глаз для видения себя в непрерывном времени. Ты, записанный на праязыке, который поймут и Мент, и Женщина. Главное слово, которым ты сам выражен. Одно и только твое единственное.
— Это как имена у индейцев, в детстве? Орел, парящий в свете солнца?
Балашов задумался и странно вгляделся в кокаинистые зрачки Кречинского.
— Да, что-то вроде того. Только индейцам надо было выживать в прериях среди опасных зверей, а нам, племени талантов, в лесу опасных идей. Поэтому мой герой пусть так зовется: Всадник, отставший от Века Смертника…
— Век Смертника… Что это такое? — Кречинский присел на табурет. Лицо его, несмотря на зеленые тени под глазами, приобрело светлое выражение детской заинтересованности.
— А то, что наступило на нас, — это и есть. Новый человек ломится в нашу дверь. Он не евроид, не азиат, не варвар, не гунн. Он — Смертник. Он бежит от нас и догоняет нас со спины.
— Почему он бежит от нас? Что ему нужно? Почему он хочет смерти?
— Не знаю пока. Наверное, потому, что мы с тобой такие, какие мы. Потому что у нас — Черный Орал. Вместо нас тоже, возможно, какой-то новый человек должен появиться, чтобы со Смертником договориться.
— Какой?
— Бог знает. Может, полуробот… Рой полуроботов. Чтобы смерти не боялся… Еще есть вариант роя святых, но это ведь иллюзия, верно?
— Ты об этом пишешь?
— Я об этом думаю. Вернее, меня к этому сносит. Я как в сильной реке по колени. И не верю, что меня случайно столкнуло — как ты их назвал — с оракулами.
— Так ты избранник? Не похож. Логинов твой похож, а ты нет. Ты не напишешь.
— Почему?
