— Нам сели на хвост. Вот как, — отвечая на молчаливый вопрос Шарифа, резко выдохнул полковник, окончив разговор, — Михаил говорит, туркмены здесь наверху выясняют, кто за полковником Мироновым стоит. Кукловода ищут. Просили принять срочные меры, чтобы частные интересы некоторых лиц не мешали дружеским отношениям государств. Чисто работают. Михаил и сам уверен, что я из-за бизнеса влез, что какую-то фирму пробиваю. Говорит, домашний на прослушку взят.
— Нашими?
— Нашими. На беседу могут пригласить. По старой памяти…
— Если найдут. Балашова тоже?
Миронов задумался.
— Береги, береги Балашова, как зеницу ока. Он еще переменит всю историю нашего жизнеописания. Еще Карл Маркс учил, что на дуге кризиса мысль как производительная сила выше лопаты, а Фридрих Энгельс потом выхолостил…
— Вы Балашова сперва разыщите. Ни его, ни девицы. От моего частника ушел! — решительно проигнорировал Маркса и Энгельса Раф.
— Найдутся, — небрежно отмел сказанное полковник.
Раф понял, что Андреич щупает словами с разных сторон некую важную мысль, за которой сам он следовать не может. А вообще может? Дальше, за Андреичем? Не пришла ли пора прощаться? Пока и ему на хвост не сели. «В конце концов, — подумал Раф, — нельзя привязывать свою жизнь ни к чьей чужой зацепочке. Не для того Бог, которого нет, вычленил мое тело из теста биомассы». Подумал — и вспомнил о Леночке его беззаботной, о его зацепочке. Усмехнулся. Нет, никому не дано жить без привязи. Прощаться ли, нет ли, только Балашова он сбережет. И Машу. Зачем? Почему именно их? Пустей нет вопроса.
Миронова звонок Мишина озаботил, но не огорошил. После появления в Ашхабаде нукера Ютова ему уже стало ясно, что карты раскрыты, игра пошла ва-банк. Впрочем, та ясность была достижением мозга, а теперь о подходе вражеского войска возвестил церковный колокол. И, взглянув со смотровой вышки в синюю даль, перекатывающуюся валами, он различил знак. Знак конца жизни.
Один сапер из коряков рассказал Миронову о знаке еще в Кабуле. Если появится такой знак, его не спутаешь ни с каким иным знаком. Он прост и полон. «Если увидишь его, пугаться не надо. Не отпускай его от себя. Пока помнишь о нем, живить живи, но как отпустишь, или, еще хуже, изгонишь по нетрезвому делу — все, смерть обидится и заберет тебя. Она женщина, к ней без внимания нельзя. Скажет, я тебе знак показывала, а ты вот как…»
Сапер прожил после рассказа не больше двух недель. Возле Кундуза, понапившись пьян, разорвался на мине.
— А ты сам его видел? — спросил за тем разговором предсмертным Миронов, но тот не ответил, только глаза затяжелели медными бляхами.
Теперь пришел его черед. Это старость. Простая и полная. Не оставляющая вопросов. Заполняющая тебя собой, пугающая заговором, что не дай тебе бог от нее отвлечься. Андреич больше смерти боялся наступления этого момента — встречи со знаком смерти, от которого нельзя отвлечься. Вериги, которые нельзя сбросить. Целибат, который нельзя снять… А вот он пришел, и все осталось по-прежнему. И стало ему не по себе. Вот что угадал в нем Раф Шарифулин. Вот за чем не захотел следовать.
Рустама спас «Москвич», по неясной причине заглохший по пути. Ну не стрелять же офицеру-водителю в попутчика прямо так, на миру… Перед тем как ингуша взял милицейский кордон, он как раз спешил мыслью в родные края, чтобы успеть «принять» те дела Руслана Ютова, которые еще можно было принять, пока другие не запрыгнули на скакуна, оставшегося без всадника. Ведь не потехи ради сам Аллах направил старика к нему за старания его.
А тем временем Джудда боролся с астмой. Приступы сиплого кашля и удушья имели известную ему причину и случались с чрезвычайной редкостью. Недуг приходил к нему, когда цель была видна, но путь к ней лежал через пропасть. И рукой не достать, и шаг не сделать.
Белая тура Руслана Ютова ушла с поля, была бита. Белая пешка — таран вражеской атаки, тоже вышла из игры. Миронов — то ли король, то ли слон — на него теперь смотрели войска черных. Но… У Джудды онемела рука, он не мог сделать ход. Ни мобильный, ни домашний телефоны полковника Сарыева не отвечали. Джудда, вопреки установленному меж ними с полковником соглашению, даже позвонил тому на служебный, но там растерянный голос ответил, что начальник неожиданно заболел — будто можно заболеть ожидаемо — и находится в больнице. На вопрос о больнице голос замолчал, в трубке слышно стало только частое дыхание. Одноглазый почувствовал неладное. Что ж, с философской точки зрения это было понятно и даже оправдано. Мир — зеркало. Не уязвишь соперника, не подвергнув свой живот опасности. Потому что ты и есть главный враг. Но умение мудреца — ограничивать в себе философа. Пришел час воина…
