— Нельзя быть избранником и Женщины, и Музы. Одно из трех… А потом… Здесь же уже не пишут. Потому что читать некому. Не успев поверить, изверились. Вот моя «Осень педераста» ух как пошла! Скоро на китайский переведут. А у тебя, только не обижайся, еще как у здоровой собаки, нос мокрый. Твой герой написал бы, а тебе «ух» не хватит.
Балашов поднялся с нагретого паркетного пола и пошел искать часы. Кричевский просил не уходить, плакал, что, покинь его Балашов, как вернутся вампирки сло́ва, настаивал на стременных и забугорных. Но Игорь ушел. Он решительно торопился отсюда. Все правильно, здесь не написать. Может быть, верно и другое, но он дерзнет. Потому что талант — это не вспышка догадки, а долгая готовность к риску. И хорошо. И рискнем. Выходя от Бобы, он отвернулся от зеркала. Он отправился не к Маше, не к себе. Он направился к Гале.
К той, из-за которой все ЭТО началось. К той, с которой не сложилось таинства любви. Из-за избытка сухой честности? Он сказал себе, что решение должен найти тут. Либо в прошлое, либо… Либо в будущее? А что еще есть? В вечное?
Галю он застал не дома, а в мастерской, в Измайлово. Ее лицо мало изменилось. Волосы так же утянуты в пучок, только лоб, как показалось Игорю, прочертили тонким резцом две морщины.
— Приве-ет, — растягивая окончание, встретила его Галя.
— Трезвый? — принюхалась она. — Трезвый. Значит, будешь пить. Я так понимаю, тебе не полотенце, а платок требуется? Утешу. Заходи. У меня тепло. Ты здесь все знаешь. Кроме вот этого мужчины.
— Что за тип? Ты же не любила бородатых?
— Не делай вид, что ревнуешь. Впрочем, все равно… А бородатый — это Бернард Шоу. Я теперь в него влюблена. Это коротко обо мне. А вот еще для завершения биографии: мне позавчера 38 исполнилось. Садись теперь, ты же не из-за меня пришел.
— Я за шампанским спущусь. Нет, за вином. Выпьем вдвоем. Если не за общее, то хоть вместе.
— Сиди. У меня осталось. И вино, и шампанское. Гостей собралось не много.
— А были?
— А были.
— Тогда и водка есть? А то мне сегодня целый день не наливают.
— А есть. Мой гость теперь такой пошел, что до конца не допивает.
— Печень берегут? Или иностранцы?
— Возраст… Свитер снимай. Да, и майку. Вот, хоть халат мой надень. Мужского нет. У меня после тебя пусто, Игорь.
— А я тут женюсь, — как-то буднично, легко вышли из Балашова слова.
— Сегодня решился? Или сегодня вспомнил?
— Почему? То есть откуда ты…
Галя подошла к нему, обошла со спины и положила ладони на лоб и затылок.
— Одинокие женщины становятся проницательны. А я еще и знаю тебя. Ты ведь арбуз. Сверху можешь казаться жестким, а в нутре розовый. Не рано тебе под венец?
— Просто проницательные одиноки, Галя.
— Только женщины? Раньше и ты бывал проницателен. Или ты влюблен? Да, ты влюблен. Влюбленные не проницательны. К их счастью. Бог мудрее, чем мы себе представляем, когда ропщем на деяния его.
— Опять права. Опять. И опять меня это раздражает.
— Вот видишь… Все правильно. Будущего у нас все равно не было, а так хоть прошлое сохранили. Ты мне рассказывай о своей, не бойся. Я уже поняла про нас с тобой, и боль прошла. Я ее вырисовала.
Балашов вскочил и порывисто обнял Галину. Она не отстранилась.
— Что? Хочешь сообщить мне, что истинная близость возможна только на выгоревшей траве любви? Так я это уже знаю. Иди сюда. Только обещай, что не будешь совестью изъедаться. Твоим подростковым органом. Ты ничем не предаешь. Ни ее, ни себя. Надеюсь, и меня. Ну, какая она у тебя?
— Она хочет увезти меня.
— И что? Дальше, чем ты есть, тебя не увезти. Хуже, если она поманила верой в твой талант!
— Она считает, что я способен распознать красоту. Красоту грядущего века.
Галя погладила его по волосам. Игорь уже снимал с нее ковбойку и одновременно освобождался от халата. В его движениях не было поспешности. Ему открылся смысл того, что сказала Галина. Он мог не бояться обидеть ее словами о Маше во время близости их тел, и это освобождало грудь и душу. О Родине он говорить с Галей не стал. Знал, что родина, разлука — эти слова значат для нее меньше, чем мазок аквамарина на рубашке Бернарда Шоу. «Талант — вот родина», — и раньше резала она такие эмоции острым ножом слова. Поэтому они все уедут, а она останется здесь. С этим небом. И говорить о своем таланте, о предназначении тем более не стал — оказалось, доказательство собственной значимости уже было ему выдано Машей. И доказательство достаточное — взамен родине как раз. Он хотел Галю, но не любил Галю, и Галя не любила его, и боль то разгоралась, то затухала углем в спине, но то была не совесть, нет. То отмирал прошлый, маленький, подростковый Балашов. И ему было чисто и хорошо. Счастье — это отсутствие необходимости выбора между ответственностью и предчувствием любви. Если это счастье с женщиной.
