С маршалом Фахимом Курой намеревался заключить сделку. Он был уверен, что таджик вскоре отправится в Москву, а то и в Пекин, или в Иран, к самому черту в ступу. И там ему нужен будет новый товар для торговли, и этот товар — свою верную службу — даст ему Курой. А в ответ Курой попросит не власти, не земли, не денег, а только одно — ниточку, ведущую к убийцам Масуда. К их заказчикам. И их хозяевам. Ниточка должна быть у всезнающих людей, у исмаилитов. Этим известно многое из того, что связано с самыми тайными и всеобъемлющими заговорами и замыслами. Знать — их гешефт, их капитал. Часть их капитала. Исмаилиты — драконы, ждущие своего часа. Они копят несметное злато и обращают его в знание тайного. В чем их корысть, какого своего часа они дожидаются — то Курою было неведомо. Военачальнику Масуду и его разведке в ратных делах не было нужды постигать всеобъемлющие козни, Масуду и его моджахедам дело было до оперативных планов стоящих супротив Панджшера непосредственных врагов. Но Курой знал, что к исмаилитам знал сохранную тропу прежний соратник Льва Панджшера, таджик Мухаммад Фахим. Через Фахима Курой и постарается выдавить из мудрых змей яд знания: кто послал ассасинов, убивших Счастливчика Масуда. Вот такую сделку он заключит с маршалом.
Осень, сползающая лавой вулкана
От жерла жизни к ее равнине,
Успеет застыть ли в пористой славе,
Не превратив голубые поля в пустыни?
Многотысячные, хорошо вооруженные отряды талибов покинули Кабул, выползли из его черепа шуршащими змеями, безо всяких видимых причин к ночи 13 ноября. Ставка маршала Фахима, руководившего движением северных на столицу, узнала об этом не от агентов, а благодаря телефонному звонку доброго дехканина, имя которого, вероятно, не станет уже достоянием истории. Разведчики Фахима лишь подтвердили фантастическое известие. Сорбозы муллы Омара словно искушали Фахима взять Кабул, несмотря на просьбы, угрозы и посулы американских посредников, ни в коем случае не желавших допустить Северных первыми в город власти. Бородатые воины-мудрецы соглашались, зная, насколько условна сия власть. Они вели торг, ухмылялись, предвкушая радость игры с малоопытными толстосумами. Тут-то столица и обнажила лоно, и отказаться от такого соблазна стало невмоготу.
Маршал Фахим, мужиковатый, плосколицый, тертый, как гончарный круг, решил сперва, что талибы заманивают его в ловушку. Но когда шпионы один за другим принялись подтверждать, что город чист, генерал, посоветовавшись с соратниками по альянсу, направил в Кабул несколько небольших разведотрядов. Они-то и взяли столицу, они-то и поселили в ней пустоту, которая обычно заполняет в больших городах пространство между сегодняшней ненавистью и завтрашней любовью. Так было в середине ноября.
И вот, по прошествии месяца, Курой, сидя в «тойоте» с тонированными стеклами, ощупывал глазами город. Мерзлое, но не белое декабрьское утро сопротивлялось тяжелому взгляду. Курой вспомнил о правителях этого города. Ему не довелось увидеть конец красного президента Хафизуллы Амина, нашинкованного свинцом советскими товарищами. Смерти еще более красного президента Бабрака он тоже не видел, поскольку цирроз сожрал того в Москве. Но не их вспоминал Курой тем утром. Раскачивающийся на ветру черный труп президента Наджибуллы[37], грузный, мясистый, казалось, еще живущий звериной волей к жизни, — этот метроном смерти колебался перед глазами полковника, обостряя не чувство жалости, а чувство времени. Завершающего очередной цикл…
Ради чего Аллах создал их землю, их пересохшее горло человечества? Полковник Курой вдруг, в одночасье вспомнил, как сильно любит эту страну. Не мать. Не учителя Пира аль-Хуссейни, а небо и землю, породившие их и впитанные ими. Любовь, равновеликая свободе, как круг бывает равновелик квадрату. Любовь — это и тревога и уверенность. Так говорила мать. Свобода — это путь к Аллаху, говорил учитель и добавлял — а потом обратно, к себе! Оказывается, тревога — это путь туда. Уверенность — дорога обратно. Полковнику впервые в жизни показалось, что он знает дорогу обратно. Для этого предстоит еще раз выпить мертвую воду Кабула. И найти убийц — и закончить свою войну свободным.
Маршал Фахим поделился с полковником своими заботами и планами. Больше — заботами, меньше — планами. Немногословный полководец находился, очевидно, в смятенном состоянии, если снизошел до уговоров офицера разведки.
— Тяжело воевать в обороне без Льва Панджшера, а делить мир — еще тяжелее, — услышал Керим от маршала, когда кортеж въезжал в пьяный от пустоты город.
— Он ушел, стоя ногами на земле. Генералы иногда уходят иначе, — ответил полковник, прямо глядя в медные глаза Мухаммада Фахима.
Лицо маршала на миг покрылось бурыми пятнами гнева, но буряки, так же быстро исчезли, как и появились. Губы сложились в улыбку. Он провел ладонью вокруг крепкой шеи, стянутой воротом армейского френча так, будто обвязал ее бечевкой, и затем резко сжал руку в кулак, обрывая узел.
