Миронов и бровью не повел, словно не расслышал этих слов. Он извлек из пакета бутылку коньяка, и разлил бурую молдавскую жидкость в равных долях по трем мутным, белесым стаканам. Сестричка вернулась к двери, толкнула ее с силой бедром, так что капельница и все медицинское стекло в палате зашлись мелким звоном. Уже притертую к косяку дверь она приперла шваброй. Затем подсела к Андреичу и обняла за плечо:
— Вы в Чечне воевали? Как он?
Миронов не ответил. Он задумался, сожалеет ли о чем-нибудь. О том, что жив, не жалеет. Не жаль, что холост. И что не генерал. И что не слесарь. И не профессор. Не жалеет, что были свержены Дубчек и Амин. И что Ларионов умер, и что Кошкин не может присесть на каталке и выпить. И что на колене не лучшая из лучших, красивейшая из красивейших, желанная из желаннейших. И все-таки на душе ведь погано! Андреич нащупал две точки боли, от которых волнами по душе растекалась досада. Жаль было Родины. Не его чухонской, а большой. Россией она условно называлась, что ли? Жаль Родины, чья кончина как неделимой единицы истории этой земли уже близка, а она не видит этого. Но еще больнее, что не справится с возложенной на него задачей писатель Балашов, приобщенный к тайне ордена. Прав Ларионов, писатель интеллигентен, ему не удержать печать их ордена. Тяжелую, как память о той Родине.
— Что вы не пьете? Ваш товарищ в Чечне погиб?
— Нет, в Москве. Пьем, Светлана Алексеевна, за писателя Игоря Балашова. Чтобы он смог оживить ушедших. В сухом аналитическом слоге.
— Он тоже придет?
— Нет. Он как раз уйдет. И даже, вероятно, уедет. Выходи за него замуж. Он молодой и пьет не мрачно. И любит только одну. Только не знает, кого, балбес.
Света опрокинула стакан одним махом. Андреич последовал за ней. Затем склонился над Васей. Поднес третий стакан к его губам.
— Что вы делаете? — испугалась медичка.
— Искусственное дыхание! — уверенно отстранил ее Миронов и плеснул коньяк на белые губы лежащего в коме бойца.
— Живой имеет право! — Миронов вновь наполнил стаканы и крепко обнял девушку за талию…
Генерал Аллаков и его коллеги оказались проворнее, чем предполагал Андрей Андреич Миронов. Сам президент Туркменбаши выслушал доклады о ходе операции «Остров невезения» и повелел бросить все силы и использовать любые средства для закрытия дела, бросающего тень на благоденствующую солнечную страну. Аллаков сразу сделал то, чего не стали делать российские пинкертоны. В «Москве бандитской» он выяснил, к какой группировке принадлежали двое бойцов, убитых Кошкиным. Выяснить у «старших» по Солнцеву для внутреннего пользования, от кого же в Ашхабаде они получили предложение о сотрудничестве, оказалось делом совсем легким, поскольку солнцевские были злы на заказчика, подсунувшего им офицера ФСБ за обычную цену армейского спецназовца. После этого найти чеченца Глаза оставалось делом техники, и еще перед Новым годом Аллаков вновь напомнил о себе Миронову, пригласив на ужин в уютном тихом месте.
— У меня новости. Очень хорошие новости. Многое оказывается проще, чем кажется.
— В «Пушкине»? — поинтересовался Андреич, зная, что популярный среди московской элиты ресторан полностью поставлен на прослушку. Аллаков оценил шутку и сообщил, что предпочел бы повидаться поближе к Лермонтову. Тем более он помнит, что Миронову близки мотивы «Героя нашего времени».
Встретились вдвоем. Миронова страховал незаменимый Гена Мозгин. (Хотелось написать «неизменный», но Гена в последние месяцы изменил привычке ходить на работу исключительно в темных костюмах и теперь позволял себе безрукавки и свитера. Миронов шутил, что это верное свидетельство смены любовницы, что, в свою очередь, вызвано появлением дополнительного источника доходов. Но на сей раз Гена опять явился при пиджаке, скрывающем портупею.)
— Я нашел киллера. Вы рады? — не медля, открыл карты туркмен.
— Радость в моем положении доставляют исправно работающий лифт и отказ женщины.
Миронов постарался скрыть растерянность. Он пожалел, что согласился на коньяк в ущерб пиву. Большая кружка лучше прикрыла бы лицо.
— А я рад. Грамотная работа плюс немного везения. Фундамент нашего сотрудничества. Теперь на очереди ваш журналист-провокатор.
— Киллер из ваших?
— В наших рядах нет киллеров. У нас есть оперативные работники. А у них бывает свободное от службы время…
— В которое они могут заниматься журналистикой? — Миронов тянул время, путал след. Аллаков насторожился. Мысль о том, что поганец-журналист сидит в его ведомстве, до сих пор не приходила ему в голову. Эдак можно сильно подставиться.
— Мы уважаем журналистскую профессию. И даже завидуем. Быстрые люди, необходимые. Активные. И позволено им больше нашего. Так сказать, сильные мира сего. Когда и как вы познакомите меня с мерзавцем, порочащим древнюю профессию?
— А когда вы передадите нам живого киллера? Как мы проверим, что это наш персонаж?
Аллаков задумался. Самое простое и даже единственно правильное — передать им мертвого киллера. Но ведь эти не возьмут.
