Паша не понимал их разговора. Придя в себя, вспомнив, что он на воле, он признал и Балашова. С Балашовым каким-то образом были связаны несчастья, произошедшие с ним. И тут Пашу прорвало. Он стал рассказывать клочками, урывочками вспоминать о своей полужизни и, без перерыва, то и дело отхлебывая крепкий приторный чай, говорил до самого глубокого вечера. Потом откинулся на диване и уснул ночным мерзлячком. Балашов с Машей еще долго сидели молча. Сперва в комнате, потом на кухне. Пили только чай. Наконец, Балашов вернулся к спящему и толкнул его в плечо. Паша снова сразу принял вертикальное положение.
— Я отвезу тебя домой, — не узнав собственного голоса, произнес Балашов и отвернулся. Маша стояла в дверях. У нее были пустые глазницы наркоманки.
— Тебя ждут. Твоя мама волнуется, — добавил Игорь.
— Ты распоряжаешься в моем доме? — скорее с удивлением, чем с упреком, спросила Маша. Балашов не ответил.
— Пойдем, Паша? Тебя на дом или к матери?
— Да, да. Может быть, выпьем еще чаю? Может, водки еще выпьем? — Кеглер поднялся с дивана. Его трясла лихорадка, а в лице появилась собачья заискивающая вогнутость.
— Что с тобой сделали! — вдруг всхлипнула Маша, и тогда Кеглер зло ощерился:
— А что со мной сделали? Пса вонючего сделали. Ты сделал… А теперь добрый, теперь домой отвезешь… А я женщину… Я женщину не видел столько…
Кеглер бесплотным, прозрачным движением бросился на Балашова. Он впился тому пальцами в кадык и затем со страшным пронзительным криком прицелился в глаза. Но Балашов с поразившим его самого хладнокровием (словно и не его намеревался лишить жизни впавший в истерику зэк) отстранился, так что когти процарапали только веко и щеку, и сильно ударил кулаком в плечо. Кеглер рухнул на пол и зарыдал. Вот тут в Балашове исчерпался стыд. И не искупился жалостью. Он сел на стул и стал ждать, когда утихнет истерика. Голова клонилась свинцом и упала бы, оторвавшись от шеи, если бы не подпорка руки. Перед глазами проходили тени. То были люди-клички, люди-угрозы, люди-доносы. Сокамерники Кеглера. Их было много, но лица плохо различимы. Балашов вспомнил, что Паша рассказывал о Колдобине, что «лица» — это ведь живые люди, их видел свидетель Кеглер, а мучительный сон, от удара кулаком вышедший гноем путаных слов, — это ключ к загадке, которую разгадывают они с Мироновым. Среди этих лиц где-то прячется и внимательный старик, и другие, которых смог бы выудить с самого дна Пашиной памяти Андрей Андреич. И Балашова поразила близость границы. Близость несопрягающихся миров, упакованных в плотные перепоночки, как зерна спелого граната. Кеглер не по своей воле сопряг в себе два таких мира — и погиб. А ведь это и есть Свобода! Свобода червячка, по своей воле сопрягающего миры, прогрызающего перепоночки граната. Не в поисках счастья, а по биологическому заданию — предназначению. «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Покой — это готовность принимать. Вмещать в себя. Сопрягать миры. Воля — это готовность двигаться и готовность писать. И все. Так просто. Значит, все-таки Германия. Только не как бегство. И не в поиске счастья.
— Ты знаешь, — Игорь обратился к Маше и поднялся со стула, — я сейчас уйду. Я с тобой поеду в Кельн. Работать. Если ты еще хочешь. Но только ты сама это эхо войны сейчас отправишь домой. И не говори мне ни-ког-да, что я был жесток с ним. И ни-ког-да не произноси слов о том, что я изменил тебе. Это твое решение. Выбор. Женская свобода. Помнишь, я спрашивал?
— Ты жесток, Балашов. И я тебя больше не назову Балашочком. Но знаешь, я в тебя, может быть, первый раз по-настоящему влюблена. Я от тебя выдумаю ребенка.
Когда Игорь усадил в машину, на заднее сиденье, выплаканного, утихшего Кеглера, тот, ехав и ехав молча, возьми да спроси:
— Зачем детей рожать в таком мире? Я на мать в обиде большой. А ты что, ты и водки не нальешь!
Во дворе маминого дома он вышел из машины быстро, не попрощавшись и не глянув на Балашова.
Логинов не сказал Балашову в ходе их ночного разговора, что, откликнувшись на зов, к нему прилетела из Прибалтики фрауляйн Гайст. Она появилась в его жилище поздним вечером, внезапно. Больше всего Логинова поразила ее новая шляпка, глубоко, почти до самых бровей надетая на голову. Шляпка напоминала о Берлине тридцатых годов прошлого столетия.
— Прибалтийский модерн? — спросил Володя и осторожно наклонился, чтобы поцеловать Уту в щеку, не задев, не сбив с неустойчивой оси изящный предмет. Ута в шляпке ему не понравилась, шляпка отчеркивала в лице укрепленную линию обороны холодного возраста, которую мужчине предстоит штурмовать, как линию Маннергейма. Рассчитывая на кровавые потери. Ута позволила совершить ритуал приветствия и, мягко отстранив Логинова, проследовала в комнату.
— Ищу новый стиль, — с опозданием ответила она.
— Да, конечно. Конечно. Растешь вместе с задачей?
— Уже выросла.
— Слово проскочило не немецкое — «ищу». Обозначает незавершенный процесс. Редкость в стране готовых изделий. Отсюда и возник мой вопрос.
