— Что вас дернуло, в самом деле! Взрослый человек, — добавил коллега, отмеченный профессорской бородкой. — Серьезное дело вам доверили, а вы… Прикрылись молодым. Вот такие вы, нынешние антиглобалисты!
— Мухин, в чем дело? Что они говорят? Ты сказал Шефу, что я просто переиграл тебя? Что я поменял передачи?
Мухин поднял глаза:
— Ничего я вообще никому…
Логинов растерялся. А как же узнали?
Мухин кивнул на «шмеля». «Шмель» сказал язвительно:
— Доверяют у нас много, а проверяют мало. Хорошо, что я по утрам программу слушаю!
— Не ты один. И я! — вставил «профессор» обиженно.
— А я что, не слушаю? — добавил и третий. Он все время курил и даже разговаривал, не вынимая сигареты изо рта.
— И что, сразу доносить? Старые антикоммунисты!
Логинов понял, почему его программа сохранена, а мухинская — нет. Все-таки великая вещь — государственное мышление. Расчет Шефа точен: с Логинова взятки гладки, он сотрудник свободный, фрилансер, и, раз передача вышла, его увольнение очевидно можно связать с цензурой. Может быть скандал. А так, для начальства, меры приняты, контроль усилен, виновный в недосмотре из числа сотрудников постоянных наказан!
— Не доносить, а контролировать качество. Вы выражения выбирайте. Набрали случайных людей…
«Шмель» подбоченился и надвинулся на Логинова.
— Ну, ну, не ссорьтесь. Устаканится, — засуетился «профессор». Но Логинов знал, что лучше ему уже не сдерживаться, чтобы не победила в нем совсем уж черная злоба.
— Может быть, ты на войне был? Или в изоляторе КГБ диссидентствовал? — бросил в «шмеля» Логинов. О «шмеле» знали, он попал в Германию отнюдь не путем Георгия Владимова.
— Ах ты… Ах ты, тля! Мелочь… Да ты сам агент, здесь все знают!
— Господа, господа! Мальчики! Успокойтесь. А то мы бог до чего…
— Ну, это уж… Если мы тут в прошлом копаться начнем, КГБ поминать… — третий даже извлек сигару изо рта и в волнении поместил ее в карман.
Логинов споткнулся и ткнул ненавистника пяткой ладони под дых. Как бы случайно. Тот охнул и сел на корточки. Последний раз его били в Крыму, в отпуске, но тому уже как 20 лет, в студенчестве…
Логинов развернулся на каблуках. Перед ним расступились молча. Он направился к Шефу. Секретарша поднялась ему наперерез, но он опередил ее, поцеловал в щеку, и она, изумленная, уселась на стол. Начальник смерил гостя взглядом, лишенным энтузиазма. Только что ему позвонили сверху. Быстро…
Целовать Шефа Логинов не стал.
— Верните Мухина в дневную, — сказал ему Логинов, но уже по взгляду понял, сколь бесполезно его движение. Что-то он задел тут, что-то, как меряет Балашов, главное.
— Вы хороший журналист, Логинов, и бог бы с вами. Только в журналистике вы так ничего и не поняли. И в жизни здесь ничего не поняли. Вы ведь «там» западником слыли?
— Слыл. Пока Белград не разбомбили. А теперь уже третью войну отсчитываем.
Начальник только рукой махнул. Ну о чем тут еще говорить, если общение на разных языках.
— Поезжайте в отпуск. Я посмотрел — у вас много невостребованных свободных дней. Вернетесь, и мы вам что-нибудь поспокойнее подыщем. Спорт, к примеру… Я наслышан, вы ведь единоборец… И поверьте, наконец, мы очень ценим Ваше честное журналистское перо! И в МИДе вас ценят. Может, обойдется… Хватит, поживите в мире. Кстати, как Ваша… э-э… Подруга Ута Гайст? Она о вас очень радела. Я слышал, у нее дела в гору?
И Логинов ушел ни с чем. Он больше не спрашивал о Мухине, хотя ему не стало яснее, отчего «раб поднялся с колен».
Покинув офис, он пошел на набережную, с которой виднелся шпиль собора. Логинов направился туда, охваченный мыслями о том, отчего так скоро сдулось его западничество. Так зримо сдулось, что и Шефу видно. Ну не записано же и это в его личном деле! От того, что оно было «русским западничеством», максималистским, всеобъемлющим, и не вникающим со строгостью в детали? Или оттого, что сам Запад уже не соответствует западничеству, если под последним понимать право личности на самоопределение?
А, может статься, он сам перерос это право, едва начав самоопределяться? А что, если смерть западничества — это тоже только один из этапов западничества?
У Кельнского собора царило веселье. Там носился дух печеных каштанов. Толпа окружила чернокожего циркача. Он забавлял бюргеров и туристов тем, что, одну за одной, вливал в себя литровые бутыли минеральной воды. Четыре подряд, без остановки. По соседству выписывали восьмерки скейтбордисты. Лабали уличные музыканты, русские и литовцы. Здесь, в Кельне, только русские или литовцы. Логинов ускорил шаг. Ему не хотелось этой площадной бодрости. Но и в соборе он пробыл совсем недолго. Зашел, постоял лицом вниз и вышел.
В детстве ему подарили мучительную игру: два десятка кружков и треугольников надлежало размещать без наложений в большом квадрате. Площадь мелких равнялась площади большого, но у Володеньки раз за разом оставались неприкаянные треугольнички и кружочки, да еще в немалом числе. И он корпел, старался, сердился, но площадь квадрата так и осталась непокрытой. Мучение.
