Моисей знал, что может вот так, по касательной, уйти, и парни оставят его. Если не бежать и не дразнить их. Но Аллах давал ему возможность найти ответ на важный вопрос, и помощь находилась в руке испытующей, в пальцах, сжимающих в веселой злобе увесистый мяч. Старик оглянулся и встретился глазами с вожаком маленькой стаи.
— Что, свинья! Что, дерзкий еврей! Что, таракан! Один раз пережил «Циклон», второй раз не переживешь!
Он, уже без замаха, метнул опытной рукой мяч в Моисея. Третий, длинный, как жердь, из молчунов, извлек из-под полы бомбера бейсбольную биту и побежал на старика.
Пустынник, хотя и сохранил к своим годам остроту зрения, не видел снаряда, рассекшего серый воздух, но ему этого и не требовалось. Он знал по взгляду врага, куда тот направил мяч. Казалось, неспешно, он отстранил голову от встречи с ним.
О чем пожалел Моисей, ожидая парня с битой, так это о поясе-бечевке со свинчаткой на конце, о верном оружии, оставленном в Москве. Пальто европейского неловкого покроя сковывало движения рук. Он стянул, так же не спеша, пальто и положил его на асфальт перед собой. Распрямился, снял широкий черный шарф, вдвое обмотанный вокруг худой шеи. В глазах молчуна, приблизившегося на расстояние удара, не изобразилось ни удивления, ни жалости, ни тени раздумья — ничего. «Такие, значит, глаза у молодого немецкого шахида», — подумал Моисей. Верзила наискось взмахнул битой, метясь в бедро, по секущей. Старик служил живым снарядом для проверки удара, способного высушить ногу и молодому мужчине. Но прежде чем гладкое дерево достигло цели, Пустынник, подшагнув навстречу и развернувшись, поймал запястья нападавшего натянутым шарфом, ловко перехватил их и потянул громилу к себе, словно помогая начатому тем движению. А затем резко рванул наверх. Молчун взвизгнул, его ноги заплелись. Потеряв равновесие, он грохнулся на спину. Еще одним проворотом старик на противоходе вывернул захваченные им в плен руки врага, и тот, еще раз пронзительно вскрикнув, потерял от боли сознание. Бита упала на асфальт.
Вожак пришел к Моисею без биты. В руке он сжимал кастет. И в его глазах не было ни удивления, ни страха, ни тени раздумья. Но была ненависть. Он не торопился с ударом, он ждал, пока его маленький подручный забежит с тыла и напрыгнет жертве на спину или бросится в ноги. А дальше… Дальше он забьет еврея, как бессильное, связанное животное. Скот. Vieh[41].
Низкорослый помощник знал, что делать. Он подшакалил по широкому кругу за спину Пустыннику и, прыгая, искал удобный момент для атаки. Поганый еврейский старик, вроде и не двигаясь на колченогих ножках, никак не подворачивался спиной. В парне зрела чирием неуверенность в своем абсолютном превосходстве.
— Greif ein, Mann![42] — подбодрил младшего вожак. Тот подскочил и в полете нанес ногой удар. Он метился всей подошвой утяжеленного ботинка в спину, туда, где прячутся сморщенные еврейские почки. И тут вожак атаковал сам, метясь кастетом в челюсть.
Но Пустынник ушел. Он отступил одним точным шагом и с линии прыжка, и перед вожаком, потом еще шаг в сторону — и остался с заводилой на миг один на один.
— Na ja, Klugscheise! Ich schicke Dich zu deinen Uhreltern![43] — произнес вожак. Он не сразу продолжил атаку, а обождал, пока займет позицию помощник.
«Опытный», — усмехнулся старик. В пустых глазах Моисей разглядел окошечки в зеркальный мир, о близком существовании которого давно догадывался, но все не хватало чего-то, чтобы разобраться окончательно. Видимо, одиночества. Добра и зла нет, есть только половинки целого в этом, явленном мире, а вторые половинки обитают как раз там, в зеркальном. Они отделены от нас тонкими пленочками, подобными бельму на глазу. Яйцеголовый не был злом, не был добром. Он — окошко в мир молодых шахидов… Двойной мир! И ООН лисицы Балашова. ООН, призванная соединять и соединять, складывать и склеивать эти половинки в своем чреве…
Шахид в широких брюках снова забежал сбоку, но тут произошла неприятность из разряда тех, что приводили вожака в бешенство почище, чем всякие выходки и каверзы евреев, негров и турок. Свой немец, бюргер, прохожий пенсионер вступился за проклятого старика-еврея. Прохожий цыкнул на жену и шагнул к дерущимся.
— Haut ab! Ich rufe die Polizei![44] — крикнул человек зычно и погрозил мобильным телефоном.
