Логинов вспомнил, как силился понять четвертое измерение, когда только вернулся из Афганистана. От конкретного его воротило, от дурных мыслей отвлекало только абстрактное. Только чтобы взгляд не останавливать на окружающих его лицах. Но мастер боевых искусств Коваль доходчиво объяснил ему смысл четвертого измерения в самом практическом приложении: «Если муха разучится летать, то станет муравьем», — сказал он, загадочно ухмыльнувшись, как будто знал еще что-то об этом, но не был уверен, стоит ли посвящать в это ученика. И все же добавил: «У мухи третье измерение — крылья, у человека четвертое — память». Мастер Коваль умел видеть, как завязываются узелки боя, как рождается движение противника. Не умом, а тренированной рефлексией тела. Трехмерный многогранник на двумерном листе бумаги неопытному глазу покажется рассыпавшимися в хаосе спичками, выпавшими из коробка.
Логинов рассказал Моисею о словах мастера Коваля. Пустынник отхлебнул чаю, поднялся, подошел к окну, высоко посаженному в стене. По стеклу восьмерила муха, а за ней, в четырехмерном мире, осень превращала пригорок и лес за ним из густо-зеленого в зелено-желтый. Она, с немецкой педантичностью, не пренебрегала мелочами и не проявляла поспешности… Человеческий глаз не мог ухватить и сохранить в памяти движение ее кисти во всей полноте и глубине, но чуткая душа, будучи вооруженной иным зрением, иной памятью, умела угадать в целом и в детали отдельного листа гигантское изменение.
Пустынник жестом подозвал Логинова.
— Поймай двумя пальцами муху, — произнес он и щелкнул по стеклу. Логинов послушался слов, произнесенных скрипучим голосом. Свет, стелющийся из окна, мешал ему увидеть трехмерную петлявую муху, но он принялся охотиться за ней, хоть и понимал умом бессмысленность такого занятия. У насекомого оставалось на целую степень свободы больше, чем у смыкающихся в пустоте пальцев. Старик не смеялся. Он вернулся к кровати и, усевшись на нее, принялся за чай. Ноги он подтянул под себя, дабы не мешать погоне, которая шла уже по всей комнате. Наконец, утомившись, гость уселся напротив. Отчего-то на душе его полегчало.
В 91-м году, когда в Москве случился первый из путчей, Логинов пришел в живое кольцо защитников Белого дома и президента России Ельцина, выступившего за государственный суверенитет этой страны против президента СССР Горбачева. Он оказался на Садовой, где погибли люди. В четыре часа ночи живое радио донесло до Садового слух, что сюда движется спецподразделение «Альфа» в штатском. И тут же на Садовом отключили фонари. Ему стало жутко. «Как отличить гэбэшников от своих? Тьма вокруг, хоть глаз выколи!» — стал мучить его вопрос, на который не находилось ответа, и, больше чем опасность быть убитым или травмированным, его страшила перспектива бессильного и бесцельного поражения, неоправданности жертвы. Единственным источником света служил в тот час догоравший после известной стычки с бронетехникой баррикадный троллейбус. (Потом двурогого выставят в историческом музее, на Тверской, у здания бывшего Английского клуба.) А тогда троллейбус травил воздух гарью жженой резины, но не давал поглотить Кольцо кромешной тьме.
— Что стоишь, идем троллейбус сдвигать, баррикаду восстановим.
Ветеран-«афганец» толкнул Логинова под локоть. Защитников на Садовом осталось мало, человек семь, троллейбус стоял на ободах, баллоны давно лопнули.
Двигать его всемером казалось делом безнадежным, но они старались, и за стараниями не заметили, как рассвело. Рассвело, и ясно стало, что за бессмысленным занятием страх и время прошли, и вопрос Логинова об осмысленности жертвы утерял значение. Штурма так и не было, и не было больше СССР. И он запомнил, спасибо парню-«афганцу», ткнувшему под локоть: бесперспективное, но осмысленное дело лучше иного убивает страх.
Как теперь с мухой?
И Логинов, и старик молчали. Черный, особого вкуса напиток заменял слова.
Но вдруг старик несуетливым будто бы жестом вспорхнул ладонью, и Логинов услышал сдавленное жужжание. Меж пальцами семенила лапками муха.
— Как? — выдохнул Логинов.
— Нет движения в случайности — это ясность.
Логинову пришло в голову, что Моисей вряд ли знает про Пикассо, но только даже испанцу вряд ли удалось бы отобразить полет трехмерной мухи.
— И ты сможешь. А свобода только творцу дана. В отличие от ясности. Поэтому ребенок ищет свободу, а старик — покоя. Покой — тот чугунный утюг, который выгладит узлы на нитке памяти.
Моисей отпустил муху, и она, рассерженная, пролетела мимо логиновского носа.
— Значит, диктатора убивать бесполезно? И «неограниченная свобода», равная лжи богатого перед бедным, равна моей свободе идейного заговорщика, заговорщика, лишенного личного интереса? Вы понимаете вообще меня, Моисей?
