Ни благочестивая Ута Гайст, во имя спасения, равного тогда любви, вывезшая Логинова из России в Кельн, ни Игорь Балашов, ни Маша не знали, что Логинов завел дневник, не лишенный, между прочим, литературной претензии. Впрочем, может быть, за литературную претензию принимается наличие стиля, очевидно присущее Логинову. В речи, в манере, в одежде. Чего стоит широкополая, еще в Москве ношенная шляпа с серебряной брошью в виде буквы «L»? Как бы то ни было, дневник существует, и изложенные в нем соображения и факты, а также многочисленные примечания, особенно мелким, но ясным почерком, стали основным рабочим материалом при написании этой «логиновской» части, причем не столько при восстановлении фактологической структуры событий, происходивших с героем и вокруг него, сколько для понимания самим Логиновым их иерархии в его личном времени.
Литературе в дневнике Логинова место отведено скромное. Если за время, проведенное в Германии, кто-то его интересовал из персонажей, то, судя по записям, Гамлет, несчастный принц датский. Логинов, рассуждая сам с собой, высказал сомнения в том, что шекспировский герой столь уж велик умом и душой, как о нем отзывались критики, и не столь озарен любовью, сколь местью. Гамлет, по Логинову, образчик того, как калечит месть и жажда справедливости не великий, но развитый, изощренный ум и сердце, уму подотчетное, если не подчиненное. Вот что побудило Володю Логинова сравнить себя с датским принцем. Продолжая рассуждения, он все же отводил Гамлету пьедестал, хоть и иной пьедестал. По его мнению, суть героического в литературе (это в смысле героя нашего времени) — не в отличности Онегина ли, Печорина ли, от толпы при типичности главного недостатка, изъяна в их органонах, а в ином. Из теории относительности известно, рассуждал Логинов, что каждый предмет по-своему осуществляется во времени и что вблизи предметов большой массы время течет медленнее. В мире одушевленных предметов, продолжал Логинов, роль массы, по первичной гипотезе, выполняет душа, хотя душа — определение слабое, но налицо факт, что вблизи некоторых личностей время физики окружающих меняется. То есть как будто вашу простую жизнь начинают записывать на специальную пленку, и вы понимаете, что ваш путь остается в амальгаме неспешной памяти, и волей-неволей, если вы еще не превратились в нулевую массу, принимаетесь смотреть сами из себя на себя со стороны и сверху, то бишь находите в себе ту самую душу, которая равна готовности замедлиться и оценить себя в перспективе чего-то более значительного, вытянуть себя за волосы вверх. Хотя почему именно вверх? Видимо потому, что физическая масса тянет человекотело вниз.
Эти и подобные им рассуждения мелькают в дневнике Володи Логинова пунктиром, причем лишним человеком — этаким продолговатым, как труба, предметом, рядом с которым замедляются жизни душ окружающих предметов — чаще всего выступал не сам автор, и не его друг Балашов, и не балашовская подруга Маша, а случайно встреченный старик-еврей с нередким среди этого народа, но емким и символичным именем Моисей. Пожалуй, одно из наиболее выпуклых прямых упоминаний о Моисее (естественно, имеется в виду Моисей Пустынник), по времени скреплено с событием, оказавшим на жизнь Логинова по странности решительное влияние и придавшим его движению в пространстве очередной и, возможно, последний стежок…
Итак, по следу логиновского пунктира… Осенью 2002 года Логинов, то есть через год после скандала и мордобоя в редакции, вопреки собственным ожиданиям, все еще служил на «Радио Европа — Германия». Его голос по-прежнему разносил по миру сообщения о событиях в Афганистане и соседних странах, о последствиях «несокрушимой свободы» в горно-пустынных условиях, и об особых талантах местных эмиров извлекать пользу из намерений западных «освободителей». «Ах, свобода, ах, свобода, ты пятое время года»…
