С этим Чары ушел. И у Логинова, взглядом проводившего фигуру, поднимающую ботинками едкую дорожную пыль, сжалось от странного предчувствия сердце. Как будто он дошел до того осуществления, за которым только покой, а оно грозит оказаться размером не с вечность. А с этот кишлак. Как писал один русский поляк, комнатка с пауками. Он останется в этой комнатке, а туркмен-то туда больше не вернется. Логинов не стал напоминать туркмену, что тот пока не выполнил то поручение, которым старший брат снабдил младшего брата еще в Кабуле — про интервью со Смертником.
Журналистский бомон в Кабуле только руками разводил — куда же исчез Володя Логинов? То, что Логинов изрядно насолил местному супостату, и порадовало коллег, и вызвало в них зависть. После обыска, проведенного солдатами американского спецназа в гостинице, где проживал Логинов, вся пресса набросилась на Карзая, в вариациях разыгрывая историю, о которой поведал Вернер Гайст. Журналисты добавляли краски в партию, написанную полковником Куроем. Ползли слухи, множились анекдоты. В них спутником Логинова неизменно выступал Карзай. Один из таких анекдотов попал даже на страницы «Фигаро». Афганского лидера это творчество снова приводило в бешенство. Поискам международного террориста Логинова в этот период времени было придано едва ли не то же значение, что выслеживанию муллы Омара! Дело стало столь широко известно в узких кругах, что об этом услышали даже в российском посольстве. Оттуда сообщили в Кремль, в Кремле почесали в затылках в растерянности — опять какой-то журналистский ходячий кошмар доставляет международные неприятности. Ну почему как журналист, так неприятности? На острове Кремль не обрадовались даже тому, что вызвало бы симпатии по всей стране — журналист Логинов подтверждал самые худшие догадки об американских кознях. Но новому Кремлю было не до этого. И не до Логинова. Ему вообще с некоторых пор стало только до себя самого. Вот если бы пиндосы что-нибудь стоящее предложили за эту акулу пера… Какие-нибудь досье на имярек Титыча уничтожили бы, компроматик… Но этого американцы даже за Логинова не предложили. Смоленская площадь вяло пообещала разобраться, втайне надеясь на то, что неудобный господин канет в афганских краях.
Но Карзаю союзники сообщили о согласии Москвы, представив сие большим успехом. Пострадавшего это не сильно успокоило, он продолжал торопить и понукать приближенных, те же изображали рвение в поисках.
А Володя вел праздную жизнь, пока люди вокруг трудились, умывая лица сухим потом. И совесть не мучила его за праздность.
Он перестал бриться, много времени проводил в физических упражнениях (чем у Горца вызвал заметное любопытство), ограничивал себя в еде, исходя из отчетливой потребности, коей он не мог дать объяснение.
Однажды, совершая пробежку, он оказался у колодца. Мальчишки стали указывать на него пальцами и смеяться. Взрослый мужчина прикрикнул на них. Логинову показалось, что он разобрал слова: «Оставьте уставшего устата». Он нагнулся, чтобы посмотреть на себя, на свое лицо, отраженное в колодезной воде, но внизу было черно.
Разве он устал? Нет, он не чувствовал в себе усталости. Напротив. Но ведь нечто видят окружающие его местные Фрейды в его чертах? Что это?
Рядом с очень длинными трубами приостанавливается время. Рядом с колодцами — трубами, ведущими в глубины земли. Рядом со стариками, измерившими значительное и принявшими качество колодцев одиночества и труб, ведущих в глуби космоса. Логиновское время приостановилось, вот что! Старик-иудей из далекого города Фрехен может порадоваться за нас!
Взрослому, если не никогда, то редко, совсем редко дается мировидение, что он в колыбели. В кишлаке Горца — как в колыбели. Это движение ниоткуда и в никуда, без начала и без конца, должно было бы тебя тревожить и даже страшить, Владимир Логинов, страшить оттого, что ты-то, российский западник, знаешь — было начало, рождение, и, значит, вот-вот конец! Знак скорой смерти… Не этот ли знак видят мальчишки на твоем лице? И смеются, мерзавцы! Должен быть страх, потому как меньше всего сейчас хочется умирать. Но нет страха. Колыбель — не начало. В слове Anfang[47], содержится ошибка западничества, которое во всем видит цель, к которой от начала и в путь, и в конце должно быть лучше… Так сказать, прогресс… А жизнь — это сведение в одну точку у колодца начала и конца. У колодца, соединяющего глубь земли с высью космоса. Сумма всего, что будет, проинтегрированная по петле жизни тем великим математиком, который знает, как выбирать зерна сущностного.
