— Именно последняя упорядочивает жизнь таких людей, как мы с тобой, — говорил он, обращаясь при этом почему-то не к Игорю, а к его половине.
— Если бы ничего не забывалось, ничего бы не успевалось. То количество дел, которое выпадает на наши с тобой головы, сделать невозможно. А так — тот самый естественный отбор.
Миронов в предотъездные дни балашовской семьи с особой настырностью, достойной, по мнению писателя, лучшего применения, подчеркивал, что считает ведущей силой в их тандеме Машу, а творческому началу в период катаклизмов в виде иммиграций он отводит роль ребенка, болтающего ножками на заднем сиденье, пока колеса катят под гору! В результате, кстати, Маша позабыла свой билет в оставленной на попечение Миронова квартире, и пара едва не опоздала на самолет…
Итак, дверь мироновской квартиры захлопнулась, и Андреич сразу вспомнил, что оставил уведомление на получение марсельского послания. В кои-то веки он собрался получить и прочитать его! Выложил специально на тумбочку. Кажется, на тумбочку. Впрочем, какие пустяки… Столько дней без него прожил, можно еще обождать. Возвращаться Миронов терпеть не мог.
И все-таки, уже покинув подъезд, он вдруг решил вернуться. На тумбочке листочка не оказалось, и он принялся искать его, проклиная себя вслух за слабость и отступление от привычки. Пока искал, наткнулся на подарок Рафа, полученный к Новому году, — мобильный телефон «для старичков», переделанный каким-то умельцем под нужды частных специальных служб и названный «Счастьем пенсионера». Андрей Андреич повертел находку в руках и положил зачем-то в карман. Ладонь наткнулась на острый угол картонки. Уведомление. Странно, до этого карман вдоль и поперек ощупал… Глянул в зеркало и отправился на почту. Там он получил письмо, повертел в руках, вскрыл и принялся за чтение, усевшись на скрипучий стул, сохранившийся тут с брежневских, если не с хрущевских времен. Ветеран!
Пока Миронов изучал тонкую, мелко исписанную бумагу, все это время на улице у входа вытаптывал снег короткими хромыми шагами высокий старик, похожий на старого московского дворника.
Прочитав письмо, Миронов впал в растерянность. «Не надо было за ним сегодня. Живешь, живешь, а мудрости не прибавляется, только ума», — пробурчал под нос.
Отчего-то он вспомнил стихи горбоносой аристократки, которую в годы его молодости в их кругу считали врагом народа, а он учил ее строки, тренировал на них память и одновременно силился постичь законы жизни интеллигенции, их ходы мысли, запахи языка, признаки, по которым «враги» отличали друг друга. А еще… Еще ее стихи любила его девочка-еврейка.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу.
И долго перед вечером бродить,
Чтоб заглушить не нужную тревогу.
Послание Логинова было полно геополитического драматизма и мужественной трагики, но отчего-то оно растревожило воспоминание о том, что сам Миронов, осторожный в опытах самокопаний, берег в себе как «самое лирическое» в своей прозаической, как он считал, жизни. Мариинка, гуляния под руку, родители подруги, увиденные издалека… Как не хотелось прилеплять сюда это клейкое слово-ярлык, «любовь».
С той поры Андреич ни разу не посещал Мариинку, так же как и всякую другую оперу. Но прочел письмо из Марселя, и ему захотелось тепла театральных люстр, полета смычков, кресла с бархатом вместо почтового скрипуна. Только этого не будет. Почему? Потому. Вместо этого он поедет на Востриковское, навестить старого товарища Ларионова. Шапку по Сеньке…
Андрей Андреевич вышел на улицу, так и не сложив письма, как будто собрался еще и еще читать его на ходу. Вышел и наткнулся на человека.
— Простите великодушно, — извинился он скороговоркой.
— Полковник… — не спросил, а утвердил Джудда.
Миронов всмотрелся в выдающееся лицо. Оно не могло быть ему знакомо.
— Я тот, кто знает. Хочу говорить с вами. Надо. Кроме нас, никто не знает больше, — Джудда не был силен в русском языке.
«Не доеду я до Ларионова. Сам», — усмехнулся в себе Миронов.
— Пойдем говорить.
— Уважаемый, я не знаю ни вас, ни предмет беседы.
— Ай, я знаю вас. Многие знают вас. Но не многие знают предмет. Я знаю. Большой Ингуш и нукер его Рустам кланялись вам. И Василий, ваш воин. И еще журналист. Гайст. Мы сможем говорить равными, полковник.
— А в кармане у вас не Ли-Энфилд спрятан, уважаемый? Или мы окружены вашими воинами?
— Воины — не мы. Мы — знающие, мы решаем. То, что еще можно решить здесь.
Миронов прикинул, что в кармане у клюкастого «дворника» может таиться всякое. Даже бомба. Это день такой задался, в такой день все на круг замыкается. И надо идти. Не прыгать же сальто посреди улицы! Годы не те…
— Добро. Будем говорить. Приглашаю. Тут кафе за углом. Для пролетариата. А у него ушей нет, только цепи. Как вас величать?
Андрей Андреевич так и стоял с письмом в руке.
Джудда, готовясь к встрече, намеревался отвести Миронова в дворничью каптерку. Но от кафе не отказался. Кафе так кафе.
— Пойдем. Меня зовут Ахмат. Просто Ахмат.
