Но можно ли осуществлять подобное рассмотрение на основе «сливов», причем заведомо тенденциозных?
Да, отвечаем мы, поскольку (а) это «сливы», а не пустая болтовня. И (б) можно очищать «сливы» и выделять в них значимый материал. В любом случае, это надо делать постольку, поскольку речь идет об интеллектуальном здоровье общества. Мало конспирологии с примесью псевдопараполитики — на тебе! Теперь псевдопараполитика с примесью конспирологии! Мало больному обществу Дугина! Ему теперь навязывают еще и Беленкина!
Продраться сквозь «сливы» к содержанию, соединить то, что удалось добыть при продираниях сквозь «сливы», с другими данными и как-то защитить здоровье общества — вот триединая задача.
Хочу в завершение обратить внимание на одно общее свойство Дугина и Беленкина. Они, как конспирологи, рассматривают любую критику холистически, то есть наделяя критикующего всем континуумом отрицательных качеств. Когда я и моя организация стали проблематизировать концепцию Дугина, ответом было смачное описание моих физических недостатков. При чем тут физические недостатки, было вообще неясно, ибо никто не собирался конкурировать с конспирологами на конкурсе красоты или в других аналогичных местах.
Я мог не обладать никакими физическими недостатками, а также недостатками морального плана. Но мог при этом неверно проинтегрировать уравнение в частных производных — и это стало бы для меня смертельным приговором как для ученого. Если на семинаре по теоретической физике мне вдруг начнут указывать не на то, что я неправильно расшифровываю ту или иную сингулярность в уравнении определенного класса, а на мои нестриженые ногти, то я, конечно же, сочту, что мой оппонент сильно переработал или не оправился от ЛСД. А при обсуждении политических наук подобное допустимо?
Кроме того, это демонстрирует способ обращения с фактурами. Лицо, оперирующее спецфактурами, должно обладать тремя добродетелями — точностью, точностью и еще раз точностью. Одна неточность вызывает тотальный вопрос ко всей конструкции. Кстати, указания на такие неточности в научной среде всегда воспринимаются с глубокой благодарностью.
И, наконец, есть правила общественного восприятия тех или иных сообщений. Нельзя, чтобы в сообщениях, имеющих определенного адресата, содержался материал, который будет слишком легко опровергнут за счет общения адресата с описанным в этих сообщениях предметом. Если предметом описания являюсь я, то описывающий должен понимать, что я являюсь его современником и активно общаюсь с различными слоями своего общества. Поэтому нельзя наделять меня в описаниях качествами, которые общество, увидев меня, во мне не обнаружит. Нельзя говорить, что я карлик, потому что я не карлик. Нельзя обсуждать мою тщедушность, потому что я являюсь лицом с достаточно брутальной фактурой.
Я мог бы быть карликом и при этом… ну, не знаю, сэром Исааком Ньютоном. В любом случае, мои габариты никак не связаны с качеством производимого мною материала и моего мышления. И непонятно, при чем тут габариты вообще. Но если уже стали играть в игру под названием габариты, то она должна быть общественно достоверной.
В противном случае общество, не обнаружив заданных в описании габаритов, констатирует, что данные о габаритах неверные, и спросит, каковы остальные данные, например, данные о связи кремлевских группировок с кем бы то ни было.
Два указанных мною субкультурных свойства — истерическая холистическая магичность и произвольность описаний — суть свойства конспирологии и псевдопараполитики, а также их симбиоза. Это не свойства отдельных людей. Это свойства определенной культуры, являющейся вирусом, атакующим общественное сознание.
Я хочу успокоить читателя, заверив его, что «сливы», которые я буду обсуждать ниже, более ценны, нежели описания оппонентами моих фактурных и иных качеств. В противном случае я не стал бы их рассматривать. Вообще же если конспирология просто вредна и абсолютно бесполезна, то псевдопараполитика крайне вредна, но не бесполезна. С ее рассмотрения я и начну описание одного реального конфликта, который в этих псевдопараполитических «эманациях» искажается, мистифицируется, но…
Но при этом еще и высвечивается. Постараемся очистить все от искажений и мистификаций. И в любом случае попытаемся уйти от мизерности «мебельной» темы. При том, что эта мизерность будет мучить нас вплоть до конца нашего конкретного рассмотрения.
Читателю уже известно, что первый раз нечто шевельнулось во мне в связи с так называемой «мебельной» темой аж осенью 2000 года. Сообщив это читателю, я сейчас перенесу его в совсем другое время. В осень 2007 года, когда вопрос о мебели окончательно соединился с вопросом о власти. Тут-то и подоспела псевдопараполитика.
