Параполитики говорили: «Пусть так. Пусть вы это называете политикой. Тогда мы начинаем исследовать ситуацию, переходя ту грань, на которой вы останавливаетесь. Убийство Альдо Моро имело место? Имело. Это был заговор? Заговор. Ситуация непрозрачна? Непрозрачна. Мы хотим ее исследовать. Почему вы протестуете против того, чтобы мы исследовали реальность? Мы не говорим о войне злых и добрых духов. Мы говорим о реальности, о несомненном. В конце концов, спецслужбы свергают правительства! Да или нет? Вот Моссадыка свергли в Иране! И мало ли где еще кого свергают. Так мы хотим это изучать».
Им отвечали: «А спецслужбы не хотят, чтобы вы это изучали! На то и тайные операции».
А те говорили: «Тайные операции на своей территории против своего народа? Против своих законно избранных лидеров?»
А им снова отвечали: «Такие тайные операции, которые запланированы. Вас не спросили, что планировать».
А те возмущались: «Что значит «не спросили»? Мы граждане! Мы народ! Мы имеем право знать! Есть Конституция! Есть избранная власть!»
А им опять-таки отвечали: «Мало ли что еще есть! Да не про вашу честь!»
А те цеплялись за это: «Так есть, есть! Сами говорите, что есть! А если оно есть, то оно может быть изучено. Ибо оно реально. И не говорите нам про конспирологию».
В ответ им резонно говорили: «Оно-то есть, но как вы его будете изучать? Откуда возьмете данные?»
Утыкаясь в этот вопрос, параполитики поначалу ухмылялись: «Откуда, откуда, от верблюда…» А потом приуныли. Потому что оказалось, что данных действительно нет. А получать их надо, создавая свои разведструктуры. На что у академических профессоров, готовых над этими самыми данными работать по ночам и даже получать пулю в лоб, явно пороху не хватало. А потом данные появились. И это были спецданные.
Фактически академические профессора оказались на чужой оперативной подпитке. Их спрашивали: «А вы это понимаете?» Они отвечали: «А нам плевать! Нам плевать, кто на кого и почему «сливает», какая идет конкуренция! Нам важно, что есть данные. И что они конкретны».
На это следовало естественное возражение: «А верификация (проверка данных то есть)?»
Профессора уходили в сторону от ответа. Им надо было что-то понять. И они готовы были смириться с некорректностью процедуры. Не готовы они были к другому — к развитию теоретического метода. И в целом было понятно, почему. Потому что в основном это были левые профессора. Они были марксистами и не могли идти дальше классовой борьбы. Ну, в крайнем случае, групп по интересам. Теория элит находилась справа. Умеренно правая территория элитоведения была занята Питиримом Сорокиным. А крайняя правая — любопытными, но совсем уж одиозными исследованиями Моски, Парето и других.
Была еще чисто функциональная теория элит, завершившаяся созданием теории принятия решений. Ну, техноструктуры. Ну, Гэлбрейт. Левых профессоров это не могло интересовать. И они фактически углубились в историю. Причем в историю, основанную на этих самых «сливах». То есть, нашпигованную разнокалиберными данными оперативных сводок, которые конкуренты дарили тем, кто готов был все это обработать и реализовать. Постепенно обработки стало все меньше, а реализации все больше.
Чего не было в принципе — так это калибровки, критического осмысления, разбраковки данных, оглядки на возможную встречную игру. Профессора работали в одиночку или малыми группами. Свою работу они рассматривали как войну против нетранспарентного зла. В итоге само это нетранспарентное начало стало играть с ними. А они поддались на эту игру.
В сущности, я и мои коллеги вошли на территорию данной профессии именно тогда, когда игра, дав огромные практические результаты, теоретически захлебнулась. Странным образом это захлебывание совпало с глубоким кризисом явления, не имеющим никакого видимого отношения к рассматриваемой сейчас мною параполитике. Я имею в виду культурный авангард, претендовавший на обновление проекта «Модерн».
Занимаясь причинами этого культурного срыва и причинами параллельного срыва метода, мы достаточно быстро обнаружили, что при огромной дистанции между двумя явлениями есть некий мост, объединяющий две разнокалиберные и разнокачественные сферы. Разум стал глубоко пасовать перед действительностью. И вскоре стало ясно, что этот разум не может не спасовать. Что для того, чтобы не спасовать, нужен принципиально другой разум. А также качественно другие основы, на которых можно подобный разум выстраивать.
Кризис параполитики и авангарда вывел на арену конспирологию и культурную сусальную неоклассику. Следом за проектом «Модерн» стал свертываться проект «Человек». Гносеологии стали навязывать несовместимые с нею основания. Родилась эклектика. Эклектика подорвала подлинность вообще.
