— А вдруг воображение больное? Афиноген Каранатович, мне ведь и так хорошо. Жена у меня, дочь, ты вот, Артемий... Друзей у меня много. А ты не расстраивайся. Я тебе, Афиноген Каранатович, очень благодарен. Ты для меня больше, чем эту квартиру сделал.
— Эх, Федя... — Афиноген сгреб меня в охапку. — Упрямец ты. А нравишься. Ну, упрямец! Таким и оставайся.
Я приволок картину домой.
Пелагея Матвеевна смотрела телевизор и иногда оглушительно всхрапывала, вздрагивала и тут же задавала вопрос:
— Это ведь, который женился, Оля?
— Да нет, бабушка! Тот уже в городе живет. А этот только что сюда приехал.
— Ну... Я же вижу, что тот.
Ольга дергала плечами.
Валентина сидела в ногах у матери и тоже смотрела отсутствующим взглядом в экран.
— И куда ты этот шедевр ставить будешь? — спросила она.
— А к стене за свою кровать.
— Ты, папаня, сначала посмотри, что возле твоей кровати делается...
— Что там может делаться?
— Секретер твой исчез... А в нем ведь твои рукописи.
— Да вы что?! — мгновенно озверел я и бросился в маленькую комнату. Секретера в ней действительно не было. — Фу! — Так же внезапно успокоился я. — Фу! Это же все Афиноген Каранатович. Это он для комиссии. Сейчас внесем.
— А что комиссия-то? — спросила Валентина.
— А комиссия признала, что что-то такое Афиноген Каранатович все же открыл, изобрел.
— Фенька изобрел?! — не поверила Пелагея Матвеевна. — Смотри-ка ты...
Я оттащил кровать в сторону и поставил ее торчком.
— Фокусы буду показывать, — сказал я, прислонил картину к стене, взялся за ручку и... начал работу. Книги, папки, тетради, стул. С секретером пришлось, конечно, покорячиться. При каждом резком движении, при чуть заметном усилии пронзительная боль впивалась в ребра. Но через полчаса мой угол принял полагающийся ему вид. Кроватью я прижал картину к стене, чтобы не падала.
— Это твои или Афиногеновы фантазии? — пойнтересовалась жена.
— Афиногена Каранатовича.
— Тебе до такого в жизни не додуматься.
— Правда, Валентина, правда. Не додуматься.
— Только пусть он в своей квартире фокусы показывает. Пол теперь мыть надо.
— Вымоем...
Я вспотел после перетаскивания своего барахла, снял повязку со лба.
— Господи! — сказала Валентина. — Ну на кого ты похож! Весь избит, волосы торчком. Бродяга подзаборный... — И добавила уже на кухне: — Вот горе-то мое... О-хо-хо...
— Нормально, папаня, — сказала дочь. — Вид у тебя почти что геройский.
Пелагея Матвеевна спала сидя.
А я ночью снова долго не мог уснуть. Храпела теща. В голову лезли всякие мысли. Хотелось, ох как хотелось отодвинуть кровать и войти в тихую нарисованную квартиру. Но что-то удерживало меня. Будущее, что ли?
Я встал и начал писать рассказ, но уже не про квартиру и не про путешественника во времени. Этот этап в моей жизни кончился. Я и так потерял много времени. Подумать только, за четыре месяца не написать ни одной путевой строчки!
Все, все, все! Теперь все. Работать надо. Через открытую форточку слышался скрип отдираемых досок. Это предприимчивые жильцы растаскивали забор, который отделял наш дом от стройки. От стройки! Как же... Неужели все зря? Но... но ведь сломанное ребро болело, а вспухший глаз ничего не видел...
Ладно! Будем работать.
1977 г.
Смешно было надеяться, что его встретят с распростертыми объятьями и скажут: "Просим, товарищ Григорьев? Мы оставили для вас раскладушку в шикарном коридоре у окна, выходящего на южную сторону". Но и такой очереди он не ожидал.
Еще издали, увидев с десяток экскурсионных автобусов, Александр понял, что дело плохо. А ведь он так надеялся на эту гостиницу, особенно после того, как объехал с десяток других.
Солнце клонилось к закату, но неожиданная для сентября жара не спадала. Приезжие, в беспорядке расположившиеся на ступенях подъезда, изнывали от зноя. А за стеклянной стеной взмокшая толпа безуспешно атаковывала администратора. На стойке красовалась такая знакомая табличка: "Мест нет".
Александр медленно прошелся по шумному залу, потом протолкался к столу и сказал:
— Запишите. Григорьев Александр. Одно место.
— У вас будет сто восьмидесятая очередь, — сообщил ему белобрысый энтузиаст, делая запись в ученической тетради.
Сто восьмидесятая! Прекрасно! Это означало, что ждать придется два дня. Александр не спал прошлую ночь. Да и в позапрошлую удалось уснуть всего часика на три. А сегодня первый и, быть может, решающий день защиты.
"Нет, Сашка, — сам себе сказал он,— тебе должно повезти. Обязательно должно!"
Григорьев немного постоял в толпе, слушая, о чем говорят. А говорили в основном о том, что мест нет, что и в других гостиницах то же самое, даже еще хуже, что завтра из "Спутника" ожидается выезд иностранных туристов. Александр бесцельно побродил по холлу, натыкаясь на чемоданы, вышел на улицу, выкурил сигарету, вернулся назад, снова вышел...
Этого человека он увидел издалека и сразу почувствовал — вот оно, везение. Мужчина был тучный, запыхавшийся, редкие волосы прилипли к взмокшему лбу, галстук сбился набок, да и костюм на нем был так помят, словно в нем спали целую неделю.
