Заметно повеселел Бакланский. Председатель комиссии был явно очарован экспериментами, особенно черепашкой. Карин не высказался ни за, ни против. Ростовцев как-то сник. Да и остальные члены комиссии были настроены миролюбиво. Эксперимент был делом более веселым и интересным, чем сухие доклады. И только Громов, по-прежнему, оставался недоброжелателен. И не эмоции руководили им, а знания и опыт. Бакланский понимал и боялся именно этого. Свернуть Громова с линии, которой он следовал, было невозможно. Однако один противник в комиссии это еще не противник. Ну, запишет он в акте свое особое мнение... Так ведь к нему могут прислушаться, а могут и нет. Тем более что акт будет утверждаться в двух министерствах — заказчика и исполнителя. А уж на свое министерство можно будет натравить начальника СКБ. Его в главке хорошо знают, его послушают.
Остался еще один вид испытаний: улучшение разборчивости речи на междугородных магистральных линиях связи. Здесь, собственно, свое слово должны были сказать телефонисты. Третий день система работала, включенная в линию Иркутск — Усть-Манск — Марград — Москва. Бакланский еще не видел заключения, но не сомневался в положительном отзыве. И когда отзыв огласили, и он все-таки оказался отрицательным, Бакланский растерялся. Нет. Не может этого быть. Тут какая-то ошибка. Он так и сказал:
— Товарищи, тут какая-то ошибка. Сейчас разберемся. Надеюсь, все понимают, что теоретически у нас все сделано правильно.
Комиссия, воспользовавшись перерывом, пошла в коридор курить. Бакланский и слегка трухнувший Данилов начали разбираться в схеме подключения машины к магистральной линии. Схема была сложная и запутанная. Бакланский работал четко. Ошибка, а это несомненно была ошибка, должна быть найдена. Полчаса он не думал ни о чем другом. И он нашел ее. Ошибка была глупая, такая и в голову прийти не может. Машина была включена в городскую сеть.
— Ну, Данилов, — сдерживая ярость, сказал Бакланский. — Это работа твоя и Григорьева.
Возле сверкающего на солнце корпуса было многолюдно. Здесь, по-видимому, находились не одни курсы. Александр увидел ее еще издали. Она шла с двумя женщинами. Они спокойно разговаривали между собой, не спешили, радовались неожиданному солнцу. Она взглянула в его сторону, узнала, дотронулась до локтя подруги, что-то сказала ей и пошла к Григорьеву.
Она шла, а он думал, что, если бы эти двадцать метров оказались бесконечными, он бы бесконечно ждал ее, все-таки приближающуюся... Он поздоровался, а она в ответ сказала:
— Значит, желание было так велико...
— Да. Я сказал, что приеду, и приехал.
— Желание было велико... — задумчиво повторила она, словно самой себе.
Он видел ее спокойствие, и это многое сказало ему. Александру не на что было рассчитывать. Но как она сейчас была прекрасна! Как все шло к ней? И ее спокойная улыбка, и волосы, чуть рассыпавшиеся по плечам, и плащ, и сумочка в руке.
— Как вы меня нашли? — спросила она.
— Я бы нашел сразу, — ответил он,— но я все ждал, что получу от вас письмо. И понял, что письма не будет. Я столько хотел сказать вам...
— Не надо, — слабо попросила она.
— Хорошо. Не буду. Но почему вы не ответили? Нет или да. Все равно. Вы получили письмо?
— Получила. И хотела ответить... Я ответила, только не отправила.
— Почему?
— Не знаю... Так...
— Чего-то боялись?
— Боялась? Нет. Я теперь ничего не боюсь.
— Тогда почему?
— Не знаю.
— Покажите ответ.
— Зачем? Вы ведь и так нашли меня,
— Извините, — сказал он. Они оба молчали, разглядывая носки своих туфель.
— Покажите, пожалуйста, это письмо.
— О, господи, ну зачем вам оно? — тихо сказала она, но все же раскрыла сумочку и вынула оттуда конверт. Он был надписан и заклеен.
— Можно мне распечатать? — спросил Григорьев.
— Да.
Он разорвал конверт. Вынул сложенную вдвое половинку листа из ученической тетради, на которой было написано: "Меня можно встретить..." и дальше перечислялись: гостиница, корпус института, где проходили курсы, кинотеатр... и время... Много, много цифр. Она писала, что он может встретить ее и утром, и вечером, и днем. И места встреч, и время, все было тщательно перечислено. Внизу стояла дата. Она написала ответ еще семь дней назад, как только, наверное, получила его отчаянное письмо.
— Подарите мне это, — попросил он.
— Нет, — сказал она и взяла из его рук листок.— Вы прочли. Теперь оно не нужно.
— Я хотел бы что-нибудь сохранить на память.
Она только покачала головой, мелко-мелко разорвала лист и выбросила клочки в урну.
— Мне надо идти, — сказала она.
— Да, да. Конечно. Но... но я еще увижу вас?
Она пожала плечами:
— Ну зачем? Зачем?
— Не знаю.
"Ну скажи же, — молил он, — чтобы я пришел вечером! Будем бродить по вечернему Марграду. Зайдем в какое-нибудь кафе. Будем сидеть и рассказывать друг другу сказки. Мне и нужно-то всего — видеть тебя. А зачем мне это нужно, я не знаю. Может, тебе захочется узнать, как там, у нас, в Усть-Манске, спросить про свою дочь. Я ведь видел ее. Только я к ней не подходил, потому что она была с бабушкой, а бабушка не должна знать меня. Никто ведь не знает, что мы чуть-чуть знакомы с тобой..."
