Она странно на него посмотрела. А он ничего не понял в ее взгляде. Они молчали. Нужно было разойтись или что-то сказать. Лучше разойтись. Она сказала:
— У нас с гостиницей ерунда получается. Сегодня придется что-то делать, просить, чтобы оставили еще на несколько дней, или искать новую.
— Я помогу вам.
— Нет-нет. Нас ведь трое. Что-нибудь придумаем.
— Значит, я вас больше не увижу?
— Не знаю. Наверное,— произнесла она тихо, глядя в сторону, потом резко вскинула на него взгляд своих больших глаз: — Ах, вся эта история не стоит выеденного яйца.
Она все смотрела на него, отталкивая и притягивая одновременно.
— Да,— сказал он.— Для вас это все, наверное, действительно не имеет значения.
— Я устала,— сказала она.— Я пойду. Я уже и так опоздала.
— Идите,-кивнул он.
Она пошла не оглядываясь.
— Катя! Я видел перед отъездом вашу дочь. Она здорова. У нее все хорошо..
Она остановилась, обернулась.
— Правда?! Это правда? А мне снилось, что она заболела. Я хотела уехать...
— Она здорова.
— Спасибо, Санчо.
Она снова совладала с собой, пошла и оглянулась уже на ступенях. Наверное, в это мгновение ему нужно было подбежать, и все было бы хорошо...
Бакланский на всякий случай составил схему нелепостей, которые нагородили Григорьев и Данилов. Он еще припомнит им путаницу с подключением, сунет в нос им эту бумажку! Своим работникам таких вещей прощать нельзя.
Наступило время обеда, и вся комиссия отправилась в соседнее кафе. Бакланский отправил и Данилова, но сам остался. И пока они обедали, он еще раз облазил машину и все проверил, прокрутил, пока не успокоился. Нет, товарищи члены комиссии, здесь комар носа не подточит! Придется все-таки вам подписать акт!
Через час члены комиссии начали собираться.
— А погода-то разгулялась, — сказал Данилов.
— Что? Погода?— переспросил Бакланский. — Я вам с Григорьевым покажу погоду! Своих забудете!
— Да я так,— сконфузился Данилов.
— Нет, погода, что ни говорите, сегодня прекрасная,— сказал Карин.Солнце, и не очень жарко. Самая хорошая для работы.
— Ну что ж, я рад, — сказал Бакланский.
— Что-нибудь еще нашли? — поинтересовался председатель комиссии. -Жаль, что заминка произошла.
— Очень жаль, — согласился Бакланскйй. — Тут, Анатолий Юльевич, элементарная ошибка получилась. Не спали наши товарищи две ночи, вот н напутали немного. Я уже все сделал как требуется.
В помещение вошел Григорьев. Он негромно поздоровался со всеми. Бакланский косо взглянул на него и отметил, что тот сегодня какой-то легкий, пустой, что ли, выжатый. "А был весел,— подумал он, вспомнив телефонный разговор.— Впрочем, я тогда тоже был весел..."
Бакланский подошел к Григорьеву и сказал:
— Твои похождения интересуют меня постольку, поскольку от них, видимо, зависит твое поведение на защите. Будь добр, помогай мне. Вы тут с Даниловым такое напороли! И из-за этого могла сорваться защита. Перестань быть младенцем.
— Я не младенец и похождениями не занимаюсь, А что касается сомнительного направления нашей работы, то его защищать я не намерен.
— Опять за свое! Зря я тебя вызвал. В Усть-Манске ты никогда не возражал.
— Прозреть никогда не поздно.
— Прозреть! Слово-то какое! Да за одно то, что вы тут с Даниловым натворили, вас нужно гнать в три шеи.
— Ну так гоните...
А Данилов стоял в стороне. Лучше сейчас на глаза Бакланскому не попадаться. Все равно в Усть-Манске отметит чем-нибудь: или выговор объявит, или премию урежет.
— Виктор Иванович! — позвал Бакланского Согбенный, и тот отошел от Григорьева.
Александр постоял один, потом подошел к Данилову:
— Что мы тут с тобой напутали?
— А! Это все я. Ты же входом и выходом машины не занимался... Не волнуйся. Только я виноват. Но сейчас объяснять ему просто страшно. Когда до выговора дойдет, я все и скажу.
— Не волнуйся, Толя. Мне выговор тоже обеспечен.
— За что?
— За поздно проснувшуюся совесть.
К ним подошел Карин.
— Разлад, я смотрю, в святом семействе, — сказал он.— И не на шутку.
— А, — махнул рукой Григорьев. — Тут вряд ли что можно изменить. Ну вот вы, например, вы же прекрасно понимаете, что путь, выбранный нами, может привести только в тупик.
— Я это знаю, — спокойно согласился Владимир Зосимович.
— А если знаете, то почему молчите?
— Но ведь и вы, Александр, знали это. Возможно, раньше меня.
— Скорее догадывался, но интересно было работать. Собирать из кубиков небоскреб. Соснихин и Бурлев — те пытались что-то изменить, но Виктор Иванович их быстро взнуздал. Я дозрел здесь, в Марграде. Кстати, не без помощи своего странного телефона.
— То есть — однофамильца!
— Вряд ли просто однофамильца. Я понял, почему Бакланский за меня схватился, когда я заикнулся о поездке в Марград. Ведь он думал, что я совершеннейший дурак, у которого только баба на уме. А поэтому, как попугай, буду повторять все за шефом и, где надо, голосовать обеими руками.
— Обидно?
— Обидно... И злость на самого себя, что дал не мало поводов думать о себе, как о пешке.
— А не жаль, что пропадет труд сотен людей?
— Жаль. Очень жаль. Но в дальнейшем может быт загублено еще больше труда. А наш — все равно пропащий.
— Ну, хоть без большого треска.
