— Федя... Что они с тобой сделали? Не успел, не успел... — Быстро определив на ощупь точки акупунктуры, которые отвечали за общее состояние организма, он пальпацией (надавливанием пальцами) попытался привести Приклонова в чувство. Это долго не удавалось. Тогда он начал ощупывать вывернутые в суставах руки, ловко вправил все вывихи, поглаживанием срастил несколько переломов. Выяснять, что произошло с внутренними органами, не хватало времени, да и дело это было сложное. Приклонов, наконец, пришел в себя. Он слабо застонал, промычал что-то, узко, щелочкой открыл глаза.
— Очнись, Михайлов сын, — попросил Федор. -Уходить отсюда надо.
— Все, — простонал Приклонов. — Отходил свое...
Федор снова занялся точками акупунктуры, по особому надавливая на них, поглаживая, массируя. Пристав, сгорбившись на полу чуть поудобнее, одним глазом наблюдал происходящее. Чудо! Чудо! Господи, спаси и помилуй!
Приклонов уже мог стоять, но вид его все еще был ужасен.
— Иди, Михайлов сын... иди... Там тебя будут ждать.
— Ты кто? — спросил хрипло Приклонов.
— Я — ты.
Приклонов внимательно посмотрел в лицо Федору. Запомнить своего спасителя. И отшатнулся.
— Наваждение!
— Я — Федор Михайлович Приклонов.
— А я?.. Бес меня путает!
— И ты — Федор Михайлович Приклонов. Иди. Пора.
Он приоткрыл дверь пыточной. Та ржаво заскрипела. Палач спал стоя, только цепь валялась на полу. Писари тонко посвистывали носами.
— Вверх по лестнице, — сказал Федор, — по коридору, затем по каменной винтовой лестнице, снова по коридору... Держись рукой стены. Как только камень перейдет в бетон, ты у своих. Понял?
— Бетон? — переспросил Приклонов.
— Бетон, бетон. Поймешь, все поймешь. Прощай, Федор, сын Михайлов. Может, и встретимся еще...
— Храни тебя господь... — сказал Приклонов и, пошатываясь, начал взбираться по каменным ступеням. Он еще ничего не понимал, кроме одного: пыточная осталась позади.
Федор хлопнул дверью. В сводчатой комнате проснулись, испуганно, тягостно.
— Молчит что-то богомерзкий... — начал было Захарья Очин-Плещеев, и тут в пыточной раздался крик. Мороз прошел по коже у палача.
— Лютует шибко. Послабже бы надо.
В пыточной пристав Приклонов вычитывал вины. Федор, приподнятый на дыбе, закричал:
— Будьте прокляты, кровопийцы, вместе с вашим царем!
Пристав Федька, шибко удивленный тем, что этот оказался на дыбе, но не привыкший особенно размышлять, да еще вдруг почувствовавший, что всемогущий — черт ли, дьявол ли! — находится в его руках, сразу сообразил, что ему делать.
— Опричь кого замышлял злодейство?!
— Неоправданно историей! Глупо! Дико! Будьте людьми! — Федор кричал так, что его слышали в сводчатой комнате. Писцы заскрипели перьями.
— Ну завел... — зевнул Захарья Очин-Плещеев. — Каждый день одно и то же... Эка невидаль!
Пристав Федька озверел. То кнут, то раскаленное железо появлялись в его руках. Федор иногда проваливался в яму беспамятства, но лишь на мгновение. Страшная мысль пришла ему в голову...
Он многое, многое знал. Ведь у него в своем времени была отличная историческая библиотека. Читал Федор и Скрынникова, и Соловьева, и Ключевского, и переписку Грозного с Курбским, и многое другое, даже "Ономастикон" Веселовского. Из "Ономастикона" и узнал, что обязательно встретит здесь Приклонова и того, другого — пристава. Знал, что к концу царствования Ивана Грозного разорится Центр и Северо-запад Руси. Знал, что население Руси сократится втрое. Обезлюдеют сельские местности. В Московском уезде будут засевать только одну шестую пашни. В Новгородской земле — одну тринадцатую. Села и деревни превратятся в кладбища. Все знал и хотел сказать: остановитесь!
Знал и надеялся, что простым словом можно что-то изменить.
И вот та страшная мысль: не поймут... не поймут! Рано. Поздно. Нужно. Не нужно. Зря.
Ан нет... Ведь Федор, сын Михайлов, все-таки ушел из пыточной. Значит, не зря. Не зря! А все остальное?
Прошлое нельзя изменить. И вовсе не потому, что оно прошлое. Вовсе не потому.
Пристав тащил какой-то чурбан. Тащил и аж сам вздрагивал от сладостного ужаса.
Испанский сапог, подумал Федор. Это не страшно. Это привычно. Уж тут-то Федька просчитался. Пристав Федька крутанул винт.
— Будьте людьми!
Знакомая, привычная боль вошла в суставы ноги.
— А вот ежели так! — радостно возопил Федька. — Покрепше...
— Будьте лю...
И никакой боли. Ничего. Ничего вообще.
— Отошел, кажись, — появляясь в дверях, растерянно сказал пристав Федор Михайлович Приклонов.
— Собака! — чему-то испугался опричный боярин Захарья Очин-Плещеев.
А Федор, иногда выныривая из беспамятства, вставал и шел дальше. Ощупывал стену. И уже что-то незнакомое было под его пальцами. А, это же бетон, как сказывал тот, подумал он и снова нырнул в бездонную темень.
Окончательно очнулся Федор возле лестницы, ведущей из подвала на первый этаж. Несколько человек из лаборатории стояло вокруг. Слышалось:
— Что с ним?
— Кто его так отделал?
— И ведь уже не в первый раз!
— Федя! — приподняла его голову Валентина, — Да что же это?!
— Жив! Смотрит!
— Все сказал, — прошептал Федор.
— Что? Что он говорит?
