— Боулинг, шопинг, дайвинг, факинг? — прокомментировал я, как мне казалось, остроумно.
— Примерно так, — улыбнулась Ирина, показывая, что моя ирония ее ничуть не трогает. — Валера ваш красивый и очень талантливый в определенном смысле, нам было хорошо, что ему еще? Он сам виноват. Мы могли бы еще встречаться и… А теперь — нет. Очень жаль.
— А жених для этого совсем не подходит? Или он не жених? Спонсор?
— Между нами?
— Конечно.
— Он вообще другой ориентации. Я ему для прикрытия, по взаимной договоренности. Он ведь не эстрадная звезда, человек серьезный, ему эта слава не нужна.
(Шебуев, Темнова, Панаевский и Ликина завопили от восторга и захлопали в ладоши: вот это да, вот это сюжет!)
— А вы, значит, нарциссизмом больны?
— Почему больна? Я наслаждаюсь чувством своей заурядности! Я в восторге от себя и от всего красивого, что вокруг. Некрасивое ненавижу. Нищих старух когда встречаю, расстреливала бы просто! — рассмеялась Ирина.
— Даже так?
— А что?
— Собственную, может, старость хотите расстрелять? — старался я быть мудрым, чувствуя себя при этом полным дураком.
— У меня старости не будет, — ответила Ирина.
— Почему?
— Не буду дожидаться. Повешусь.
— Да? Тогда мне пора покупать веревку и мыло, — сказал я, надеясь, что она хотя бы из вежливости успокоит: рано, мол, вам о старости думать.
Она не успокоила. Промолчала. Согласилась, стало быть.
Итак, газеты вышли.
Первым позвонил Валера. Рано утром. Он даже не из газет узнал, а из Интернета, который всасывает в себя, как огромный пылесос, все без разбора. Всосал и эту новость.
— Это что? — спросил Валера.
— Что?
— Фотография — это что?
— Какая фотография?
Он объяснил.
Я удивился. Стал рассказывать, как все было: обморок, я чуть не упал, Ирина поддержала. Остальное выдумки.
— А зачем ты к ней пошел?
— Поговорить.
— О чем?
— Мало ли.
— Обо мне?
— Ну, допустим.
— А тебя просили? С какой стати вообще? Блин, хамство просто какое-то!
— Это ты кому?
— Тебе, извини! Зачем ты поперся?
— Послушай…
— Она что, жаловалась, что ли? Будто я ее преследую, что ли? Пусть не берет в голову! Я ей просто собирался сказать кое-что, а она боится! На всякий случай могу тебе сказать, кто она такая вообще!
— Мне это не пригодится.
— А зачем тогда пошел к ней?
— Она сама позвала. О тебе поговорить. О ситуации.
— И что обо мне говорила?
— Ты ей очень нравишься. Но не более того.
— А мне ничего и не надо было, между прочим! Она сказать это могла нормально? Мне, а не кому-то там! И вообще, хотя бы поговорить можно было или нет? Пусть скажет все, что обо мне думает, но не кому-то, а мне! Ты ей это можешь передать?
— Что?
— Что я хочу с ней поговорить. Минут пять, не больше, пусть не боится. Она ведь на самом деле мучается, я же знаю, будто я, вроде того, переживаю из-за нее. Вот я и хочу сказать, чтобы не мучилась, я не очень-то переживаю. Но я сам это ей хочу сказать, понимаешь?
— Да.
— Передашь?
— Ладно.
……………………..
(Тут были мои комментарии к этому разговору. Опустим.)
Потом позвонила Нина.
— Анисимов, это ты?
— Я.
— Нет, в газете, на фотографии, это ты?
— Я.
— Как ты с ней познакомился? Как вообще попал в эти круги?
— Попал вот. Ты меня поздравить хочешь?
— А разве есть с чем?
— А разве не с чем?
Потом звонил недоумевающий Костик. Я сказал, что, да, застукали, Ирина Виленская моя любовница. Каюсь.
— Вообще-то для издательства скандал не помешает. Но не знаю, как Щирый посмотрит. Для нашего нового дела — ты понимаешь? — для нашего нового дела нужна как раз тишина. А где ты с ней познакомился?
— Мы вместе в школе учились.
— Ясно… Постой, ты же, вроде, не москвич?
— Ну и что? Она тоже.
— Да? Ясно… Постой, а ей сколько лет?
— Сколько и мне. Просто пластическая операция.
— Да? Ясно…
Ну, и другие звонили.
Сам я купил газеты в метро. Стоял в углу вагона, стиснутый, читал, рассматривал фотографию. Раздраженно скомкал, сунул в сумку.
Напротив стояла женщина, тоже с газетой в руках. Рассеянно глянула на меня. И — в газету. И опять на меня. И вдруг улыбнулась — как знакомому. И я понял, что человек, чье лицо становится известным, тут же делается для всех — а это миллионы! — своим, близким, кем-то вроде соседа или доброго приятеля. Потому что не близкому, не соседу и не приятелю не будешь же вот так улыбаться! Эта мысль меня, грубо говоря, потрясла. А женщина порылась в сумочке, достала ручку и протянула ее вместе с газетой. Я взял газету и расписался под фотографией. Она хотела что-то сказать, но я приложил палец к губам. Она поняла и кивнула, очень довольная. И даже отошла, оттиснулась от меня, чтобы удобней было хранить тайну. Я отвернулся.
В издательстве меня встретили, как именинника.
— Кто бы мог подумать! — воскликнула Гурьева, женщина из бухгалтерии, очень простая на язык.
— Неужели нельзя подумать? — галантно спросил я ее.
Она оценила меня взглядом, словно впервые видела. И сказала с оттенком удивления:
— Можно…
— Спасибо.
А Костик, улыбаясь, спросил:
— Нет, а как это делается вообще?
— Что?
— Ну, такая женщина — и ты!
— Если отбросить социальные и другие причиндалы, она просто женщина, я просто мужчина.
— Это ты прав! — одобрил Костик.
