Семенов побагровел, но повиновался. Капрал ударил распущенными прутьями розги прямо по пальцам дядьки. Тот позеленел, затрясся, но не пикнул, мгновенно поднес руку ко рту и стал дуть на пальцы.
— Постой, постой дуть-то. Правую вперед!
Семенов исполнил. Капрал хлестнул и по ней розгой. У Семенова показались слезы.
— На место! Ну-ка ты, подай сюда руку, — продолжал капрал, обращаясь к Иванову.
— Ни за что не дам. За что ж это так драться-то? — визгливо заговорил Иванов. — Хоть убей, не дам.
— Не дашь?
Рассерженный капрал схватил его за голову и стал стегать по спине. Иванов кричал изо всей мочи, барахтался.
Пронзительный крик его привлек внимание правящего, который и подошел к фронту.
— Молчать! — крикнул он на Иванова, и тот реветь перестал, но все еще всхлипывал. — Сергеев! С правой ноги сапог долой, — приказал правящий. — Покажи портянку.
Сергеев показал. Она была черновата.
— Розог! — крикнул правящий. — Моих сил не хватает смотреть за вами. За всех в ответе один я. Так я ж вас выучу, канальи!
— Становиться в роту! — прокричал дежурный унтер, проходя по комнатам.
Выстроилась и рота в самой большой комнате. Издали показался фельдфебель в сопровождении своей свиты, унтеров и капралов. Важною, горделивою поступью пошел фельдфебель по фронту и одного, неровно стоявшего, нарядил на часы, другому посулил розог; вообще не поскупился на распоряжения в подобном роде.
— Классные в класс, а остальные по десяткам, и начать одиночное учение, — заключил фельдфебель и отправился пить чай восвояси.
Рота разделилась по комнатам на отряды, человек по 15–20; десяточные ефрейторы выступили вперед.
— Смир-р-рно! — скомандовал своему десятку ефрейтор Пахомов.
Кантонисты вытянулись в струнку.
— Равняйся!
Все выравнялись. Ефрейтор зашел с правого фланга, взглянул — хорошо; с левого — тоже.
— Глаза напра-во!
Мигом голов двадцать повернулись.
— Пря-мо!
Глаза опустились прямо.
— Глаза нале-во!
Один опоздал.
— Это что! Что ты о деревне, что ли, думаешь во фронте? — говорит ефрейтор и начинает драть провинившегося за волосы. Кантонист искривляет физиономию, пищит, ежится, а ефрейтор приговаривает: — Что? Верно, против шерсти? Против шерсти, а? Помни, что стоишь во фронте, а не за сохой, помни. Пол-оборота напра-во!
Кантонисты повернулись на пятках.
— Во фронт!
Кантонисты исполнили и это,
— Пол-оборота нале-во! Во фронт! Шеренга напра-во! На руку дистанция.
Кантонисты отодвигаются и, накладывая руки на правые плечи впередистоящих кантонистов, вскоре же опускают их по швам.
— Тихим учебным шагом в три приема, ра-а-а-аз!
Кантонисты медленно и осторожно выдвигают вперед левую ногу, держась на одной правой и стараясь не шаркнуть об пол.
— Хорошенько вытянуть носок! Корпус держать прямо, грудь вперед; Хохлов, подбери брюхо, чай, не мужик.
Ефрейтор обходит шеренгу, внимательно оглядывает каждого, все ли в нем исправно, потом возвращается на середину, шага на четыре от шеренги.
— От-ставь.
Ноги мгновенно убираются на свое место.
— Ра-а-аз…
Ноги вновь выдвигаются.
— Дв-ва-а…
Ноги плавно поднимаются вверх до тех пор, пока сравняются с животом.
— На ноге не дрожать, корпусом не шевелить, руками не болтать.
Ефрейтор опять обходит шеренгу, но у кого-то нога от долгого держания на весу затряслась сильней и сильней, а потом опустилась на пол.
— Ты, р-р-разбойник, не хочешь стоять? Стоять не хочешь? Я тебе задам.
Мгновенная расправа.
— Дв-ва-а…
«Разбойник» поднял голову.
— Три!
Шеренга живо опустилась на левую ногу.
— Ра-а-аз! Два-а-а! Ра-а-аз! Два-а-а!
И попеременно поднимаются на воздух то правые, то левые ноги.
— Тихим учебным шагом в два приема, ра-а-аз!
Левые ноги прямо поднялись вверх.
— Два-а-а!
Ноги опустились.
— Не шевелиться!
— Тихим учебным шагом в один прием, ра-а-аз!
Все мгновенно подняли ноги и протяжно сделали шаг вперед.
— Ротный командир! — раздалось издалека.
— Во фронт! — скомандовал ефрейтор. — Хорошенько откашляться, подтянуться, выравняться.
Фельдфебель выскочил из своей коморки, подбежал к ротной канцелярии, схватил какую-то бумажку и поспешно направился было навстречу ротному.
— Таврило Ефимыч! — остановил его ротный писарь Бобров. — Рапортичка-то ведь не подписана…
— Сто раз, кажется, я тебе, шмара проклятая, приказывал подписывать за меня самому, а ты? Не умничай лучше да не толкуй о том, что до меня не касается. Уж я когда-нибудь спущу тебе шкуру, непременно спущу. Подпиши!
И фельдфебель бегом пустился к ротному.
В комнату роты вошел средних лет толстый рыжий офицер; лицо его было без всякого выражения, дряблое, отвислое, только быстрые серые глаза его как-то дико светились. Это был капитан Живодеров. Происходил он из дворян, воспитывался в кадетском корпусе, служил в заведении лет 15–20 с прапорщичьего чина и между офицерами считался старшим и даже пользовался почетом.
— Здравствуй, — процедил сквозь зубы Живодеров фельдфебелю, когда тот отрапортовал ему о благополучии.
— Желаю здравия, ваше благородие.
— Здорово, ребята! — обратился Живодеров к кантонистам.
— Здравия желаем, ваше б-родье! — гаркнули кантонисты во весь голос.
