Гермиона не могла заснуть. Не потому что кровать была неудобной, нет. Наоборот, она была мягкой и приятной. К тому же, она давно не чувствовала себя в такой безопасности, как сейчас. Даже дома у Корнелиуса она держала палочку под подушкой на всякий случай, хотя Гарри клятвенно обещал ей, что в этом доме им ничего не грозит.
Гермиону одолевали тревожные мысли. Она не знала своего будущего. Глупый, бессмысленный срыв сегодня днем, приведший к неожиданному признанию Гарри его планов по ее поводу (не то, чтобы она была против) был вызван именно чувством неопределенности. Ну и моральной усталостью от всего того, что свалилось на них за последний год, смешанной со страхом от того, что ей скоро предстоит предстать перед родителями. Примут ли они свою блудную дочь? Не откажутся ли? Гермиона слабо разбиралась в психологии, но… почему-то была уверена, что ей будет очень… очень трудно вернуть их. Не магически. А по-человечески.
К тому же, ее мучили кошмары, из-за чего она просто боялась засыпать. Ведь почти каждую ночь она просыпалась в холодном поту, после того, как перед ней проходили лица тех волшебников и волшебниц, простых маглов и магических существ, чьи трупы и смерти она видела за время их с Гарри скитаний. Раз в неделю она пила зелье Сна без сновидений, строго соблюдая безопасную дозировку, чтобы хоть как-то выспаться, но упорно молчала, не рассказывая об этом ни Гарри, ни Корнелиусу.
Ей было плохо. Ей был нужен психолог. Впрочем, как и Гарри. Его гиперопека, постоянное желание защитить… это было необычно. Да приятно, но не слишком характерно для ее… наверное, все-таки, парня. Это было странно, воспринимать Гарри именно так, но… видимо и любовь у них будет не как у всех. Но это не отменяло того, что им обоим нужна была помощь.
— Ааааа! — неожиданно, Гермиона услышала крик! Она, даже не натягивая халат, как была, в ночнушке, схватила палочку и выскочила в зал. Но никого не было! Только лишь Гарри, лежавший на раскладушке, который… тяжело дышал?
Гарри было плохо. Очень плохо. Он видел страшный, неприятный… и, видимо, очень реальный кошмар, потому что он словно метался туда сюда, дергаясь всем телом и что-то бормоча!
— Нет. Нет. Нет, — говорил он словно в бреду, не способный проснуться, — не трогайте ее. Не трогайте ее! Прошу! Возьмите меня! ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ! — кричал он во сне. Гермиона не выдержала и подбежала к лежанке. Села у Гарри и резко обняла его.
— Гарри! Гарри спокойно. Спокойно. Я с тобой. Я с тобой. Спи. Спи милый. Спи, — она говорила и говорила, прижав его к груди, целуя его в висок и лоб, лаская его лицо и голову, пока наконец-то Гарри не затих, доверчиво прижавшись к ней и не обняв ее в ответ. Гермиона же вздохнула. Ей тоже снились кошмары. Но такого еще не было. Видимо, у странного, такого взрослого поведения Гарри было больше оснований, чем банальная ответственность за то, что он втянул ее в очередную авантюру.
Она посмотрела на его лицо, лежащее у нее на плече. Сколько разницы между той гримасой боли и отчаяния и умиротворением, что она видела сейчас? Что же… хоть на что-то она оказалась годной. Если благодаря ей, он будет хорошо спать, то значит она не зря ест свой хлеб.
Хлеб. Надо найти подработку. Гарри — парень обеспеченный, на она говорила абсолютно всерьез о том, что не желает сидеть на чьей-либо шее, пускай она и принадлежит ее, может быть, будущему мужу.
— Что… что со мной? — сипло спросил Гарри, неожиданно для Гермионы. Затем открыл глаза и удивленно посмотрел на нее, — Ми-Миона? А ты… здесь… как? — он был явно дезориентирован.
— Ты кричал. Наверное, тебе приснился кошмар, Гарри, — она говорила и… странно, но она не чувствовал смущения от того, что сидела в одной тонкой ночнушке и позволяла Гарри себя обнимать.
— Кошмар? — спросил Гарри и, видимо, вспомнив его, закивал, — да. Это был кошмар, — его голос стал тверже, а взгляд осознание.
— Что это было? Расскажи мне. Тебе станет легче, — говорила она переместившись так, чтобы его голова оказалась на ее коленях, а Гарри… положив ее на них, посмотрел на нее снизу вверх и вздохнул.
— Она мучила тебя. Я не видел этого, но… я помню, как ты кричала. А я стоял посередине комнаты с опухшим лицом и не знал, куда себя деть, — говорил он, а Гермиона поняла, что, видимо, Гарри вспомнил «тот» день в Малфой-меноре, — прости, — неожиданно, она почувствовала влагу на ноге, — прости меня. Прости! — Гарри плакал. Плакал второй раз на ее памяти. Плакал и бормотал извинения в том, в чем он совершенно не был виноват.
— Ты не виноват, слышишь, — говорила она максимально уверенным, твердым голосом, — это мой выбор, запомни. Мой! — говорила она, а по щекам текли слезы. Она сама плакала. Впервые, с Битвы за Хогвартс. Даже странно, с ее-то плаксивым характером. И… это было замечательно. Это было нужно. Может быть они сами со всем разберется и не надо будет идти к психологу и думать, как иносказательно рассказать о своих проблемах? Ведь психология, это не сложно, да?
Тем временем, Гарри посмотрел на нее и, выдохнув, неожиданно сказал.