Иными словами, тут идет речь о переходе от внешнего созерцания к внутреннему действию, от сознания к бытию. «Ненавижу дотошный самоанализ, <…> жить так, как подобает, а не гоняться, как собака за собственным хвостом»[86], – гласит дневниковая запись, сделанная годом позднее. Письмо для него – нечто большее, нечто иное, чем просто самонаблюдение. Письмо, к которому стремится Кафка, – это не наблюдение за душой, а душа в действии. «Созерцатель души, – значится в другой заметке, – не может проникнуть в душу <…>. А потому она неизбежно остается непознанной»[87].
Нужно переменить сторону, перейти от созерцания к внутреннему действию. Лишь тогда человек вступает в связь с тем бытием, которое есть он сам. Мгновения письма, в которые это удается, – наилучшие. Все, что свершается в эти моменты, оказывается «бесспорным и удивительным»[88].
Для Кафки подлинное письмо – это избыток, высокая интенсивность жизни, а не просто ее созерцание. В таком письме есть что-то непроизвольное. Оно случается, его нельзя просто взять и сделать. «Приговор» поражает его тем, что история развернулась перед ним сама собой. Об этом безошибочно свидетельствует тот факт, что она была написана на одном дыхании. Именно это Кафка считает удавшимся актом письма. Исправления вносятся сразу же, в непосредственном потоке письма. Правка манускрипта задним числом у Кафки встречается очень редко. Романы обрываются в тот момент, когда поток письма иссякает. Поток письма сам прокладывает себе путь. У Кафки нет замысла, деления на части, экспозиции. Вот как он описывает процесс письма в случае с «Приговором»: «Сев за письменный стол после воскресенья настолько неудачного, что хоть кричи, я поначалу намеревался <…> написать о войне, о молодом человеке, который наблюдает из своего окна за толпой проходящих по мосту людей, но затем все вдруг завертелось под моими руками…»[89]
Кафка чувствует себя максимально живым, когда получается отдаться непредсказуемому и неконтролируемому процессу письма: например, когда он дает вовлечь себя в лабиринтообразный мир канцелярий и чердаков в «Процессе»; или когда его захватывают вышедшие из-под контроля истории, ветвления и кружения в нескончаемом приближении к Замку из одноименного романа. При этом не предполагается никакого прибытия, разгадки, разрешения.
Тот, кто живет, не тот же, кто наблюдает или рефлексирует. Это заметно и по Георгу – если вновь обратиться к «Приговору», – ведь он тоже, будучи наблюдателем, запутался в неискренности и не может сблизиться с самим собой. Но в одно мгновение, сделав зловещий рывок, он становится деятелем, и лишь после этого действительность роковым образом показывает ему свое опасное жало. Георг представлен человеком, который удивляется самому себе. Он удивлен тем, что пишет теперь письмо своему другу и сообщает ему о грядущей свадьбе. К своему удивлению, он отправляется в дальние комнаты жилища, где живет позабытый отец. Удивление, связанное с действием – и можно даже сказать с выходом-из-самого-себя, – сталкивает его с действительностью, до сих пор остававшейся скрытой. Преображающее событие, которое вторгается в сознание и заставляет понять, что по-настоящему мы еще не жили. То, что здесь с нами происходит, – это захваченность непрожитым.
Удивление от самого себя охватывает не только Георга, но и Кафку. Рассказом «Приговор», который был написан на одном дыхании за ночь, Кафка удивил самого себя. Никогда еще ему не удавалось вплотную соприкоснуться с непосредственными импульсами своей жизни. А поскольку жизнь всегда «бесспорна», Кафка может заявить и о «бесспорности» рассказа. Истина – только в бытии, а не в сознании этого бытия. «Истина неделима, а потому не способна познать саму себя; кто хочет познать ее, тот должен быть ложью». Применительно к литературному тексту это означает: он должен обладать авторитетом исходного текста, вокруг которого затем сложатся мнения, но эти последние никогда не смогут приблизиться к его «бесспорности».
Истина, которая открывается Францу Кафке благодаря «Приговору», гласит: он вынес смертельный приговор и своим намерениям жениться, и отцу. В этом состоит внутреннее действие, которое в рассказе выполняется с «совершенной необходимостью», хотя во внешней жизни и не имеет места. Письмо способно опережать жизнь на несколько шагов.
Испытывая чувство тревоги, Кафка скрывает от Фелиции то, что в самом рассказе остается совершенно явным: «Находишь ли Ты в “Приговоре” какой-нибудь смысл – я имею в виду какой-то прямой, связный смысл, чтобы можно было пересказать? Я не нахожу да и объяснить в этой вещи не могу ничего»[90].
Разумеется, уж он-то этот смысл отыскал, но он боится того, что выступило ему навстречу из рассказа: желание смерти, направленное против отца, и самоубийственное желание жениться.
Уже одного этого достаточно, чтобы Кафка почувствовал вину перед Фелицией еще до того, как попросил ее руки.
