Очевидно, Кафка хочет получше познакомить молодую женщину с иудаизмом, потому что просит у Брода его последнее сочинение «Третья фаза сионизма». Брод посылает ему книгу по почте, и Кафка отвечает: «Фройляйн тоже просила передать тебе большую благодарность, она все внимательно прочла и даже явно поняла, хотя и на особый, девичий лад, когда схватываешь что-то мгновенно. Между прочим, она не так далека от сионистских интересов, как мне показалось вначале»[288]. Впрочем, это и не столь удивительно, потому что, как он узнал между делом, ее погибший на войне жених был сионистом. А кроме того, ее лучшая подруга, как она утверждает, не пропускает ни одного доклада Макса Брода.
Эта «крохотная» молодая женщина все-таки явно не просто «мошка», снующая в «свете лампы». Это все, что до поры до времени будет знать об этой завертевшейся истории Макс Брод. Позднее, в сентябре того же года, когда Кафка посвятил Макса Брода в планы жениться, Брод узнал от одной из своих подруг, что о Юлии ходили грязные слухи. Он делает запись в дневнике: «Все шлюхи <…>. Как ему сказать?» Впрочем, он все-таки сообщил об этом другу. И вновь к делу подключили справочное бюро. Кафка, конечно, не дал себя обмануть, он-то знал Юлию лучше.
Письмо Катарине Неттель было написано 24 ноября 1919 года, то есть в то время, когда свадьба уже была отменена. Этим обстоятельным письмом Кафка хотел объяснить, почему он, несмотря ни на что, хочет удержать Юлию. Письмо повествует об «удивительном» начале этой истории: «Мы несколько дней смеялись не переставая: при встрече, за едой, во время прогулок, сидя друг напротив друга. В целом смех этот был не то чтобы приятным – он был каким-то беспричинным, мучительным и постыдным. Из-за него мы стали держаться друг от друга подальше, перестали принимать пищу вместе, стали реже видеться. Я думаю, это соответствовало и другому нашему намерению»[289]. Но он понимает, что нужно быть осторожным, потому что от прошлой истории у него осталась «незажившая рана», которая по-прежнему болела при касании. И хотя он сразу же почувствовал, что его тянет к ней, он поначалу сохранял дистанцию.
Конечно, долго так продолжаться не могло – между двумя людьми, которые настолько хорошо подходят друг другу, как мы двое, когда каждого неодолимо влечет к другому и как раз независимо от всякого счастья и страдания: просто сама неодолимость как счастье и как страдание. К этому следует добавить и прямо-таки заколдованный дом, в котором мы были практически одни, а из-за того, что снаружи стояла зима, мы к тому же были в нем заперты[290].
Кроме того, рассказывает Кафка далее, он признался Юлии в том, что для него брак и дети – «высшие ценности, к которым только можно стремиться на земле»[291], однако, как показывают две разорванные помолвки, он для того недостаточно силен. Поэтому сначала они друг с другом «попрощались»[292].
Юлия покинула пансион «Штюдль» в начале марта. Они еще не успели перейти на «ты» и не договорились о встрече в Праге; кроме того, Юлия ясно дала понять, что для нее тоже о браке речи не шло. В понимании Кафки «ее стремление к славе, светской жизни и наслаждению» исключало брачную жизнь[293].
Они расстались так, словно больше никогда не увидятся. Однако сложилось иначе. Три недели спустя Кафка возвращается в Прагу и пишет: «Мы прилетели друг к другу так, словно за нами шла погоня. Иначе поступить не мог ни я, ни она»[294].
Держаться друг от друга на расстоянии они не в силах, говорит Кафка. Им обоим нравится бродить по лесам и городским окраинам, купаться в реке, читать друг другу вслух где-нибудь под открытым небом и заходить в деревенские гостиницы. Они стараются гулять там, где не встретятся друзья и знакомые. Но ни он, ни она не пытаются придать отношениям внешне обязывающую форму. Именно у Кафки снова проснулось стремление к «чистоте». «Я не мог удовлетвориться такой жизнью, по крайней мере в тот момент; хороша она была только наполовину <…>, относительно мирное счастье тогдашнего положения казалось мне с моей стремящейся к браку натурой неоправданным, и я считал, что брак сможет оправдать его по крайней мере задним числом»[295].
