Я часто думаю об этом и каждый раз прихожу к выводу, что мое воспитание во многом очень повредило мне. Этот упрек относится ко множеству людей, правда они стоят здесь рядом и, как на старых групповых портретах, не знают, что им делать: опустить глаза им не приходит в голову, а улыбнуться они от напряженного ожидания не решаются. Здесь мои родители, кое-кто из родственников, из учителей, кухарка, которую я запомнил, некоторые девушки из школы танцев, некоторые посетители нашего дома прежних времен, некоторые писатели, преподаватель плавания, билетер, школьный инспектор, затем люди, которых я лишь однажды встречал на улице, и какие-то еще, которых я сейчас не могу припомнить, и такие, которых никогда больше не вспомню, и, наконец, такие, на уроки которых я, чем-то отвлекшись тогда, вообще не обратил внимания. Короче говоря, этот упрек всажен, как кинжал, во все общество, и никто – повторяю: к сожалению, никто – не уверен, что острие кинжала не вылезет вдруг спереди, или сзади, или сбоку[301]. И на этот упрек я не хочу слышать никаких возражений. Ибо воистину я уже слушал их предостаточно, и, так как большинство этих возражений я не сумел оспорить, мне ничего другого не остается, как включить и их в счет и сказать, что, как и мое воспитание, эти возражения тоже во многом очень повредили мне[302].
В «Письме к отцу» кинжал упрека направлен не против всего общества – он нацелен только на отца. Отец виноват практически во всем, что гнетет сына. От него и почти исключительно от него исходит «гнет постоянного страха, слабости, презрения к самому себе».
Но при этом Кафка неоднократно подчеркивает, что, несмотря на все упреки, он не считает отца виноватым. Отец не может быть другим, он такой, какой есть. Из-за того, что он именно таков, само его бытие становится для сына судьбой.
Кафка описывает таковость отцовского бытия и притворяется, будто его восхищает все хорошее и плохое, что смешалось в отце, «то есть сила и презрение к другим, здоровье и известная неумеренность, дар речи и заторможенность, уверенность в себе и недовольство всеми остальными, чувство превосходства и деспотизм, знание людей и недоверие к большинству из них, затем достоинства без всяких недостатков, как, например, усердие, терпение, присутствие духа, бесстрашие».
Все эти черты у него, сына, либо отсутствуют, либо извращены до противоположных. Он не силен, а тревожен, не здоров, а болен, не красноречив, а молчалив. В отличие от отца-твердыни, он весьма уязвим; в нем нет и следа превосходства над миром, он готов покориться всем и каждому. Ему совершенно чужда недоверчивость к другим людям, но зато его недоверие к себе безгранично; вместо трудолюбия и упорства у него только перепады настроений, а вместо присутствия духа – трусливое оцепенение и ступор.
Сын не ограничивается констатацией того, чего ему не хватает, но и продолжает раскручивать спираль упреков, превращая собственное, иное бытие в упрек отцу: отец загнал сына в эту противоположность, в эту инаковость – не специально, как уже сказано, не по злому умыслу, а просто оттого, что он именно такой, какой есть. Таким образом, он и критикует, и оправдывает отца.
Кроме того, смягчают критику и постоянные указания на то, что угнетающее и пугающее влияние отца в конечном счете исходит лишь от образа, который он о нем себе составил. Благодаря этому, опять же, критика перестает быть безусловной.
