Впрочем, староста объясняет, что Деревне землемер не нужен, потому что границы хозяйств уже давно размежеваны. А мелкие имущественные споры, которые могут возникнуть в будущем, можно разрешать и без кадастра или новых замеров.
Таким образом, вскоре после своего приезда К. оказывается перед элементарным противоречием. С одной стороны, его принимают, а с другой – выпроваживают. Как ему следует вести себя в этой противоречивой ситуации? Он решает довериться искусству толкования. Быть может, все противоречия разрешатся сами собой, если до конца понять скрытые значения слов и поступков. О чем, к примеру, говорят сведения, которые предоставил сельский староста? Можно ли им доверять? И достаточно ли известно самому старосте? К. в этом сомневается при виде жуткого беспорядка и повсюду разбросанных служебных бумаг. Платяные шкафы полностью ими забиты, а чтобы отыскать одну-единственную бумагу, приходится переворачивать весь шкаф. Судя по всему, жена старосты лучше ориентируется во всем этом хаосе. Но какие интересы движут ею? Может, она ревнует к Фриде – любовнице Кламма, работающей в баре «Господского двора», с которой К. начал строить романтические отношения – и тоже для того, чтобы сблизиться с Кламмом.
Итак, здесь внизу, в Деревне, отношения между людьми оказываются запутанными. Рассказы старосты только усиливают путаницу. Вполне может быть так, объясняет он, что когда-то давно землемера и вправду вызывали, но процесс застопорился из-за бюрократии Замка, а теперь был возобновлен каким-то чрезмерно рьяным чиновником.
К. возмущает, что от этой «дурацкой путаницы <…> при некоторых условиях зависит жизнь человека».
Прибывший в Деревню, чтобы в ней поселиться и работать, как все остальные, К. все больше отклоняется от первоначальной цели. Ему необходимо разобраться во всей этой паутине, в которой он застревает. Чуждый мир, в который вступил К., представляет собой мир знаков, требующих толкования, но прежде ему предстоит научиться их читать; при этом он оказывается сродни этнологу, оказавшемуся в чужой культуре, в которой ему для начала нужно освоиться. До этого момента К. приходится – как сказано в одной из ранних работ Кафки – страдать от «морской болезни», потому что под ногами у него нет твердой почвы.
Между жителями Деревни и К. есть существенное различие. Первые считают жизнь с Замком чем-то само собой разумеющимся. Замок составляет часть их жизни, он внутри них. До известной степени он представляет собой нечто имплицитное. В случае с К. отношения с Замком эксплицитные. По собственным словам К., он вступает в «борьбу с Замком». Он не может относиться к жизни с Замком как к чему-то самоочевидному. Он хочет узнать правду о Замке, о его правилах и иерархиях, о его истории; хочет понять, как к нему приблизиться. Но Замок остается загадочным и все время ускользает.
Уклончиво ведут себя и люди в Деревне. Местные жители, взаимодействуя с Замком, хорошо усвоили правила игры, но землемера они держат на расстоянии. К. не может подыграть, ему неясны хитросплетенные взаимоотношения деревенских обитателей, их поведение остается для него загадкой, он не может разобраться в основополагающих правилах деревенской жизни. Как чужаку, К. приходится мучительно расшифровывать и толковать смысл отношений с Замком, в то время как для местных жителей этот смысл очевиден. Им не нужно ломать голову над письмами из Замка, они не теряются в абстракциях. Будучи местными жителями, они чувствуют себя как дома. Из-за этого К. им завидует. Ему бы хотелось быть как они: «…и когда он перестанет отличаться от Герстекера или Лаземана – а такая перемена должна наступить как можно скорее, от этого все зависело, – тогда перед ним сразу откроются все пути, которые были для него не только заказаны, но и незримы, если бы он рассчитывал на господ оттуда, сверху, и на их милость».
Здесь Кафка перекладывает на плечи героя свою собственную проблему. Как и в случае с землемером, принадлежность Кафки к тому обществу, в котором он жил, никогда не была чем-то само собой разумеющимся. Укорененность в повседневной жизни для землемера была столь же ненадежна, как и для Кафки, который жаловался на «нехватку почвы, воздуха, заповеди».
