Тугомир попробовал увернуться от наползающей на него из темноты рогатой образины, но не сумел этого сделать. Его лишили лица, и теперь он видел мир сквозь узкие прорези для глаз. Он закричал от ужаса, но никто не откликнулся на его крик. Все защитники говолянского князя были уже мертвы, и он, бредя по узким коридорам, то и дело спотыкался об их тела, распростертые в лужах крови. Что происходило на улицах Бранибора в этот час, он мог только догадываться по шуму, доносившемуся из-за стен детинца. Чужая рать входила в город через ворота, распахнутые услужливым боярином Анадрагом. Легионеры короля Оттона, застигнутые врасплох, похоже, не оказали язычникам серьезного сопротивления. Штурм перерос в резню, которая скоро закончилась. Тугомира посадили на коня, образиной к хвосту, и повезли по улицам родного города. Первые лучи солнца уже позолотили крыши окрестных домов. Но Тугомир не узнавал город сквозь прорези личины, как не видел и лиц обывателей, высыпавших на улицы, чтобы громкими криками приветствовать победителей. Князь слышал эти ликующие вопли, но они не вызывали отклика в его душе – ни доброго, ни злого. Ему вдруг показалось, что и души у него нет, она умерла в тот самый миг, как его лишили лица. А может, она умерла еще раньше, на плитах Мерзебургского замка, где погибали люди, которых он заманил в ловушку. Тугомир вдруг совершено отчетливо увидел блюющего красными ошметками князя Никлота, а следом выплыло из небытия деревянное лицо маркграфа Геро, спокойно взирающего на льющуюся кровь. Тугомир мог бы умереть уже тогда. Он мог бы обнажить меч, висевший у пояса, и если не отомстить за убитых бояр и князей, то хотя бы умереть с честью. Но тогда ему даже в голову не пришло сделать это. Мстили другие. Граф Танкмар и двое киевлян прорубались к выходу сквозь орущую толпу легионеров, оставляя за собой месиво порубленных тел. А князь говолян сидел в оцепенении и ждал, когда из уст маркграфа Геро слетит одно лишь слово «хватит!». Но не дождался. Головы падали и потом, а князь Тугомир был далеко не последним в рядах тех, кто лил славянскую кровь во имя Христа и новой все побеждающей веры. Однако, похоже, истинный Бог не оценил рвения своего новообращенного подвижника и не простил ему предательства родных и друзей, иначе не сидел бы сейчас Тугомир на спине собственного хрипящего в испуге коня и не смотрел сквозь прорези личины на его круп. А сил поднять голову, чтобы бросить взгляд на родной ликующий город, уже не было. Ту самую голову, которой в это утро суждено было отлететь на плахе, а потом увенчать собой осиновый кол. У этой головы не было лица, а значит не было души, которую в последний час не стыдно показать миру. Тугомир на не гнущихся ногах взошел на помост, пал на колени перед орущей толпой, и последнее, что он услышал в этой жизни был свист секиры, рассекающей воздух. Ведун, свершивший приговор неба, высоко поднял над головой рогатую образину, порождение навьего мира, а после бросил ее вниз, к ногам отшатнувшихся в ужасе славян.
