Патрикий Аристарх в приготовлениях к приему древлянских послов не участвовал. То ли простудился на весеннем ветру, то ли просто возраст брал свое, но только, возвратившись от княгини, патрикий слег в постель, а новости узнавал от сына, восемнадцатилетнего боярина Алексея. Надо отдать должное боярыне Фетиньи, сына она Аристарху родила на загляденье. И ростом вышел молодой боярин и статью. Жуковат, правда, но это уже в отцову породу, где чернявые всегда преобладали над русопятыми. Словом, было кому передать немалые деньги, нажитые Аристархом немалыми трудами. Одно в Алексее плохо, в вере он не тверд. Но тут уж боярыня Фетинья постаралась и вся ее многочисленная и горластая родня. Как ни склонял патрикий своего тестя боярина Улеба к истинной вере, ничего из этого не вышло. Улеб был сыном ротария, пришедшего на Русь вместе с князем Воиславом Рериком и никаких богов кроме Световида и Перуна не признавал. А над словами Аристарха боярин Улеб только посмеивался. Ну вот и досмеялся, ныне ни его самого, ни старших сыновей в княжий терем уже не зовут. А вершат киевскими делами пришлый варяг Фрелав, ушлый Семага, да два боярина-недоумка Нестор с Василием.
- А кто это с тобой? – спросил Аристарх у сына, кивнув на худенького парнишку, скромно стоящего у порога.
- Братан Ставр, - удивленно глянул на отца Алексей. – Младший сын боярина Улеба.
Ну ты смотри, что делается. Ведь еще совсем недавно этот малец в зыбке качался, а ныне того и гляди станет воеводой. Плодовит боярин Улеб, ничего не скажешь, Ставр-то у него не то шестой, не то седьмой сын. Этак они все отцовы нажитки по ветру пустят. Плохо, когда у боярина, пусть и богатого, пусть и родовитого слишком много сыновей. А все от того, что живут во грехе, меру ни в чем не соблюдая. У того же Улеба три жены, рожающие без продыху. Ну какая мошна это выдержит.
- Тебе сколько годков, Ставр?
- Тринадцать, боярин.
Крестить бы этого парнишку надо, да разве боярина Улеба убедишь. Фетинью бы к нему подослать надо, пусть попробует отца уговорить. Не убудет от семьи-то, коли младший станет христианином, а княгине Ольге приятно. Глядишь, приблизит к себе отца за веру сына. Боярин Улеб умен, многими в Киеве уважаем, его поддержка Ольге очень скоро понадобится. А ныне у великой княгини не ближники, а сплошная срамота.
- Когда сватов ждут?
- Завтра, - негромко ответил на вопрос отца Алексей. – Все уже готово. Княгиня Ольга о тебе спрашивала?
- А ты что ответил?
- Сказал, что хвораешь.
- Годы мои уже не те, чтобы на свадьбах пировать, - пристально глянул Аристарх в глаза Алексея. – И ты в первые ряды не лезь. Мало в том будет чести и тебе, и нашему роду. Понял?
- Понял, отец, - кивнул Алексей.
Аристарх глянул в спину удаляющемуся сыну и откинулся на ложе. Хворай не хворай, а вставать, видимо, придется. Недаром Ольга о нем спрашивала. Он ее ближайший родович, а потому и должен встретить сватов на пороге. Конечно, княгиня не девка, а вдова, но обычай все равно соблюсти надо. Останься в живых кто-нибудь из родовичей Ингера, сваты бы обратились к нему, ибо жена после брака в семью мужа переходит, и именно его родовичам решать ее судьбу в случае вдовства. Но Ингера родных не осталось, вот почему Аристарху придется, несмотря на болезнь, тащится в княжий терем, дабы не вызвать подозрения у древлян. И уклониться от сей тяжкой ноши нельзя, ибо Ольга ему этого никогда не простит, и обязательно отыграется если не на нем самом, то на его сыне Алексее. Страшный грех берет на душу патрикий Аристарх, но ведь не ради корысти он это делает, не ради власти даже, ибо ему в этом мире уже ничего не нужно, а для торжества истиной веры, ради будущего Руси, погрязшей во мраке язычества. Бог простит, хотя люди, может быть, и осудят.
