– Скажешь, ты можешь желать без любви?
– Ты прав, не могу, – ответила я, подумав немного. – Но послушай... Если разлюбить нельзя, то как же люди начинают любить других?
Он отпрянул.
– А ты успела полюбить другого?
Я неопределённо повела плечом. Дин отвёл глаза и облизнул раскрасневшиеся губы.
– В этом действительно есть подвох, – ответил он. – Чем дольше живёшь, тем больше на свете людей, которых ты любишь.
– И как же с этим быть? Нельзя ведь одновременно со всеми...
– Об этом я пока думаю, – прошептал Дин, приближаясь ко мне, и я не стала сопротивляться...
***
Вот уже неделя, как у Мики паршивое настроение. Конечно, слухи – это всего лишь слухи, и могут быть раздуты на ровном месте: мало ли как та девчонка оказалась в мужском душе. Может, дверь перепутала, а Дин как раз выходил? А то, что они там голыми обжимались – уже додумки больной фантазии несчастного девственника. Но сердце всё равно не могло найти покоя. Если бы ещё Дин не был эти дни таким отстранённым, молчаливым и грубым... Он и раньше не слыл любителем нежностей и прелюдий, предпочитая разговорам дело, но сейчас его жёсткость достигла апогея.
Она с трудом разлепила глаза, когда он со всей силы хлопнул дверью. С потолка посыпалась штукатурка, и Мика, мгновенно напрягшись, приподнялась на локте.
– Где был? – сонно спросила она, внутренне содрогаясь, когда он срывал с себя последовательно плащ, жилет и рубашку, и швырял их прямо на пол.
Дин не ответил. Расстегнув пуговицу на брюках, продемонстрировал, насколько не готов сейчас ничего обсуждать. Когда он, резко развернув её на спину, раздвинул женские ножки, Мика успела только вскрикнуть от внезапно пронзившей её боли.
– Стой, – она упёрлась в его плечи, – подожди, я же только проснулась...
Он не слушал. Только зажал ей горло, чтобы молчала, и через пару болезненных минут ей уже самой не хотелось ничего говорить...
Спустя полчаса, когда он, весь мокрый, словно после бани, наконец ушёл в душевую, Мика, тяжело дыша, стекла на пол. Она лежала головой и руками на кровати, и опустевшим взглядом смотрела в пространство перед собой. Болели мышцы корпуса, голос был сорван, в дрожащих ногах не было сил. В другой раз она, наверное, была бы в восторге, но сейчас ей не давало покоя дурное предчувствие.
Он вернулся в одних широких хлопковых штанах и, даже не глядя на Мику, начал выкладывать на стол деревянные плашки, строительную мелочь и инструменты. Она поднялась, накинула на себя рубашку, села с ним рядом.
– Ты ничего не хочешь мне сказать?
– Что, например? – спросил он через несколько секунд напряжённого раскладывания инструментов по столу.
– Например, что это сейчас было?
Он бросил на неё короткий взгляд.
– Мне казалось, тебе понравилось.
Она вздохнула и запустила руку в распущенные волосы.
– Дин, объясни мне, что происходит. Я всё равно узнаю, так лучше уж от тебя.
– Не понимаю, о чём ты. – Он даже не поднял на неё глаз. Никогда раньше он ей не врал, и сейчас делал это очень неумело.
– Например, о том, что весь поток пересказывает друг другу историю, как ты трахался с первокурсницей прямо в общей душевой. И не в кабинке, а у всех на глазах.
Дин аж выронил карманный молоток, и тот с громким стуком упал сначала на стол, потом на край стула и, в конце концов, Дину на палец левой ноги. Выругавшись, он поднял инструмент и с искренним удивлением воззрился на свою девушку.
– Чего? Это кто выдумал такую глупость?
Мика воспользовалась моментом и села ему на колени, ласково обхватив плечи. Длинные волосы поглаживали его щеку и шею, и он невольно обнял её за бёдра. У Мики отлегло от сердца: тот снова смотрел на неё как прежде – с любовью, а не с отрешённой злостью. Словно вдруг вспомнил, кто сейчас перед ним.
– Сосед твой выдумал, ему спасибо скажи. Так что, мне есть из-за чего беспокоиться?
Она властно взяла Дина за подбородок, не позволяя отвести глаз, и, не сдержавшись, вошла в его сознание.
Совсем чуть-чуть.
Чтобы он сам сказал ей правду.
Иногда нужно пить лекарство, насколько бы противным оно ни было. Я – ведьма, и знаю о вкусах лечебных трав больше остальных. Но стоит пересилить себя, обжечь язык невыносимой горечью – и станет легче, медленно, верно. И самое глупое – перед приёмом лекарства съесть сладкую конфету.
Вот я, видимо, не отличалась сообразительностью, и теперь умирала от боли.
После такой сладкой близости – горькое расставание.
Однако, что-то во мне шевелилось слабой надеждой, что всё ещё может быть по-прежнему. Ведь теперь-то мы нашли друг друга! Теперь есть связующие шары, которые позволят нам общаться даже если мы будем находиться на разных концах планеты.
Но не сейчас. Позже. Сейчас мне нужно прийти к точке равновесия. А потом... может быть.
Я зашла в комнату, повесила плащ, прямо в прихожей прислонилась спиной к стене и сползла по ней на пол. Облегчённо улыбнулась. Может и правда, в нём мой оплот спокойствия? Может, зря я от него убегаю? Но... Боль его «предательства» ещё была со мной.
– Всё нормально? – спросила Оле, свернувшаяся калачиком в постели.
