— Да. Нет, точнее, как роспись на стене Брестской крепости. Скрижаль Бог писал, а тут человек. Царапал в отчаянии.
Они выпили по две чашки кофе, съели по два блюда горячих бутербродов, и Сергей безумно захотел спать. Вот всегда так, после излишней дозы кофеина. И ночного бодрствования. А Саша продолжал:
— Меня тоже по полной обчистили. Двенадцать патентов за четыре года. Теперь мои бывшие хозяева обеспеченны по гроб. Я же, с горяча, тут все свои давешние задумки реализовывал, все, на которые в Городке возможностей не хватало. Тем более в последние годы, когда вообще тоска наступила. А тут-то все сразу как из рога изобилия высыпалось: оборудование, материалы, оперативные данные. Смежники любые. Голова от восторга кругом пошла. Работал по двенадцать-четырнадцать часов. И в выходные. А — вот… Теперь тоже по двенадцать часов работаю. Только не для науки. За небольшие деньги по мелким договорам проводим биохимическую экспертизу бытовых товаров. На предмет токсичности… Где она, моя наука? У какого пса?.. Все новости смотрю, все газеты, какие можно из России добыть, вычитываю: когда, когда вернуться смогу? Пока без надежд. Совсем без надежд.
Саша опять, как в первое пляжное знакомство, сгорбился, ссохся, речь затихла. Маленькая ложечка медленно-медленно очерчивала скользкие круги по донышку почти пустой красной чашки. Может быть это оттого, что где-то на верху раздались звуки пробуждения? Хлопок двери, смыв унитаза. Саша сглотнул остатки, встал, поправляя на впалом животе пижаму, оглянулся за яркие вертикальные полоски высокого уже, ярко желтого солнца за полузакрытыми сиреневыми жалюзями.
— Я пойду, предупрежу своих?
— Вы это меня спрашиваете?
— Нет, простите. Ну, пойду.
Сергей прижался лбом к прохладной оконной жалюзи. Там, в разливающейся от востока беззаботной неге, понемногу начиналась соседская жизнь.
А для него-то что теперь значит: «когда смогу вернуться»? Главное: «как смогу», «каким макаром»?
Самое удивительное было в том, как его появление восприняла Тамара. Почему-то думалось, что именно она станет главной проблемой в… сложившейся ситуации. Но, все произошло с точностью до наоборот: едва услыхав о Сергее, она растрепанным колобком скатилась по лестницы из спального этажа и, схватив его ладонь обеими своими пухлыми ручками, прижала ее к груди, с искренней слезой заглянула в лицо:
— Сергей! Слава Богу! Добрались. Вы не сдавайтесь! Я-то ведь уже тогда, на пляже, подумала: вы такой отстраненный — это над вами беда нависла. Беда, вот она. Но вы не сдавайтесь, мы вас не оставим.
А потом поила его кофе по третьему кругу и, принижая голос, лопотала и лопотала о мафии, которая «со всеми приезжающими так поступает».
— Да им только деньги нужны, добиваться для вас тюрьмы они не будут. Получат свое и отстанут. А вы пока пересидите. И даже не думайте, что кто-то из нас может сомневаться в вашей честности. Это мафия. Мафия.
А потом в столовую спустилась и их дочь. Невысокая, в родителей, весьма уже оформившаяся барышня с короткой, в каре, стрижкой неестественно черных волос. Надуманно равнодушный голос — и это после пронзительнейшего выстрела миндальных, чуть раскосых глаз! «Здравствуйте. Оля». Вот именно так: Оля! Ля-ля, ля-ля. Мол, я маленькая такая девочка. Пока она усаживалась за стол, мамочка успела согреть в микроволновке молоко и залить сухой завтрак: кушай, лялечка, аккуратно. И салфеточку поправила. И все искренне.
